Выбор традиции

Первоначально кажется, что понятие «выбор» не имеет отношения к традиции. Общество не существует вне традиции, поскольку традиция - это не только ушедшие в прошлое памятники, тексты, события.

«Нам непрестанно передается, traditur сам же познаваемый в коммуникативном опыте мир, он передается нам как постоянно открытая бесконечная задача. Никогда он, этот мир, не бывает первозданным миром первого дня»3. Понятие выбора по отношению к традиции относительно, поскольку мы родились в определенное время, в определенной культурной среде, получили определенное воспитание, говорим на определенном языке и тем самым воплощаем в себе ту часть тра- диции, которой обязаны своим социокультурным бытием. И тем не менее, мы не абсолютно привязаны к своему прошлому, потому что не существует какого-то единого прошлого, общего для всех существующих в настоящее время людей; каждая социальная группа, каждая форма социальной деятельности имеет свое прошлое. Человек не свободен в выборе своего прошлого, однако он может по-разному к нему относиться, он может действовать в соответствии с ним, но и может выйти за его границы, например, выучить чужой язык и на родном разговаривать с акцентом, отказаться от старых привычек и усвоить новые: вместо утреннего кофе начать пить цзампу (тибетский чай с маслом, солью и ячмен- ной мукой). Конечно, отдельный индивид более свободен относительно своего прошлого, чем та или иная социальная группа. Коллектив ные идеи обладают значительно большей устойчивостью, чем мировоззрение отдельного человека, поскольку их устойчивость покоится на устойчивости определенного социального порядка. Многообразие прошлого опыта делает выбор традиции тоже многообразным: «каждое явление, имевшее место в прошлом (или же приписываемое прошлому...), может при определенных условиях быть признано традицией. Сколько раз возрождались явления, практически изъятые из жизни общества и сохранившиеся в трудах историков да грезах поэтов и идеологов! Все прошлое - потенциальная традиция»4.

Выбор традиции осуществляется посредством ретроспективного реконструирования прошлого применительно к потребностям настоящего. Он всегда протекает в острой символической борьбе за легитимное видение социального мира. Новая традиция конструирования социальной реальности начинает с отказа от старой политической лексики как символа ушедшей власти. Власть всегда использовала традицию как одно из важных средств своей легитимации. Конкретная форма власти при своем обосновании претендует на то, что она была всегда, и это «всегда» означает, что оно подтверждено традицией. В конце XV века во время царя Ивана III формируется политическая идея московского государя как национального властителя всей Русской земли и мысль о нем как о политическом и церковном преемнике византийских императоров. Чтобы придать этой идее легитимный статус, в московской летописи появляется новое родословие русских князей, ведущее их род прямо от римского императора. Одновременно появляется новая версия политической истории. В соответствии с этой версией оказывается, что киевский князь Мономах получил царский венец (Мономахову шапку) непосредственного от византийского императора Константина Мономаха, который на самом деле умер за полвека до рождения киевского князя. Данный пример показывает, что легитимация власти при помощи традиции отнюдь не спешит опереться на подлинные исторические факты. Основанием традиции может быть вполне вымышленный исторический факт. Здесь кроется источник перманентного конфликта между исторической наукой и традицией. С удивительным постоянством в истории повторяется ревизия исторического прошлого, мотивированная появлением новых политических сил. В учебниках истории Советского Союза вся история России, включая и XIX век, служила введением к Октябрьской революции и ее героям. Изложение исторических событий подчинялось определенной схеме, согласно которой вся внутренняя история России изображается как классовое грабительство, а внешняя - как захват. Современные учебники по истории Украины тоже подчинены определенной схеме, с утомительным однообразием, без всяких отличий, на всех этапах истории демонстрирующей перманентную борьбу украинского народа за национальную независимость.

Разрушение привычного круга значений и отношений, в которых существовали различные этнические группы бывшего Советского Союза, и обретение некоторыми из них государственной независимости поставили их перед необходимостью поиска нового источника самоопределения, новых средств самоидентификации. Провоцируемая властью потребность в легитимном обосновании осуществляемого ею политического контроля над определенной территорией открывает сдерживаемые рациональностью механизмы социального воображения. Поиск национальной традиции часто переплетается с откровенной мифологизацией прошлого. Возникает парадоксальная ситуация, когда традиция, то есть то, что существует, передается, возникает из ничего, становится продуктом чистого конструирования. Так, появляются мифологические концепты, в которых доказывается, что украинский этнос - это не определенная часть славянского мира, имеющая в нем свою культуру и традиции, а «Великая Оратания», «Арат- та», «духовный центр мира», а сам этнос ведет свое происхождение от древних ариев. Древние арии принесли в Украину язык Ригведы, великий мировой язык, которому наследовал украинский язык (600 украинских слов одинаковы или похожи со словами санскрита). Выбор традиции заменяется ее откровенным конструированием и здесь, вероятно, срабатывают те же механизмы, которые вынудили идеологов московских государей искать родства с византийскими императорами. Способ, каким происходит выбор традиции, формы, какие он принимает, зависят от тех каналов, по которым проникают мифологические концепты в структуру обыденной жизни. Политический проект построения национального государства пытается легитимировать себя через обращение к традиции. Предполагается, что неудача различных попыток социального реформирования, неспособность овладеть прогрессирующей дезорганизацией социальной жизни может быть преодолена посредством изучения истоков самой украинской государственности. Решение вопроса: «как возможно построение национального государства?» можно найти, только обращаясь к традиции, несущей опыт такого строительства.

Однако поскольку такого опыта нет, то его замещает некий идеальный образ, «первоформа», которая, сохраняясь во времени, реализует себя в идее национального государства. Такой первоформой может выступить национальная идея. Само стремление использовать национальный опыт внутренне противоречиво, потому что этот опыт сам в себе недостаточен и постоянно трансцендирует за свои собственные границы. Одни источник украинской государственности видят у древних ариев, другие - в реестровом казачестве Б.Хмельницкого, третьи счи- тают, что только европейская традиция может ответить на вопрос, что следует понимать под национальным государством. Исследование условий обращения к традиции показывает, что в таком обращении отсутствует определенность предмета, к которому мы обращаемся. По своей семантике «обращение» означает, что мы совершаем некое действие, направленное на изменение нашего внимания, интереса. Предметом нашего внимания перестает быть нечто располагающееся перед нашим взглядом, то, что занимало наше сознание. Обращение - это отход, отстранение от того, что есть, и переход к тому, что должно быть обнаружено, найдено, увидено или услышано. Оно предполагает возможность получения ответа. Однако ответ, как правило, формулируется на языке самого обращения, поэтому было бы заблуждением предпо лагать, что в результате обращения к традиции будет обнаружено нечто объективное, общезначимое, способное выступить в качестве конструктивного элемента настоящего. В значительной степени само действие обращения формулирует традицию. Как определиться в традиции, если в обществе существуют различные версии ее понимания, могущие противоречить друг другу, как определить исходный пункт традиции, когда, в свою очередь, сами исторические исследования в выборе темы, формировании интереса к исследованию, разработке новых подходов детерминированы традицией? Традиция и начало Каждый раз, когда общество оказывается в кризисе, оно обращается к «истокам» и ищет там решения своих проблем. Поиск традиции поддерживается психологической потребностью в укоренении в прошлом с тем, чтобы обосновать свое право на сущест- вование и усилить чувство безопасности.

По своей внутренней интенции этот поиск сравним с архаичными «карго-культами», распространенными на Новой Гвинеи и других островах Меланезии. «Карго-культ» основан на вере в существование духов-предков, от которых должен прийти груз с необходимыми товарами и продовольствием. Приход этого груза должен открыть эру благоденст- вия и процветания, тогда «черные» и «белые» поменяются своими местами. В «карго-культе» в вещественно-зримой форме представлен факт передачи (traditur) некоего «груза» ценностей от прошлого поколения нынешнему, что и является непосредственным «вещественным» смыслом понятия «традиция». В таком контексте традиция содержит не только некое знание, обычаи, ценности, наследуемые поколениями, но и надежду на радикальное изменение мира. В этом смысле традиция сближается с утопией, несущей в себе потенциал «революционного» преобразования мира («белые» и «черные» поменяются местами). Вера в духов-предков как исток традиции предполагает, что в начальной истории всякого общества заключен некий сакральный смысл, «скрытое время» (П.Рикер), которое становится «иссякшим», «утраченным» временем современной социальной жизни. Путь традиции должен вести к чему-то превышающему силы, способности идущего по этому пути, он инициирован поиском универсального фундамента социальной жизни, который может принять образ «бога», «героя», «вождя». Религиозный Ренессанс, который мы наблюдаем в современном обществе, подтверждает потребность в таком опыте. Вместе с тем, в попытке актуализации традиции, в стремлении достичь первоначала выявляется глубоко заложенная в человеке воля к господству, воля к власти. Знать тайну происхождения вещей - значит владеть способностью ими управлять, поскольку знание того, как вещь возникла, касается интимного ядра вещи, ее тайны и это знание может быть приравнено к власти. М.Элиаде, характеризуя особенности космогонического мифа, отмечал, что для первобытного общества знание о происхождении какого-нибудь предмета, животного или растения дает магическую власть, позволяет по своему желанию управлять ими.

Для мифологического сознания вещь, понятая в своем истоке, превращается в символ, в магическую формулу, ее сущность может быть выражена с помощью архаического первослова, становящегося подлинным ее властелином. В традиции воля к власти предполагает овладение не самим предметом, а той связью, тем отношением, которое существует между вещью и ее происхождением и которое держит тем самым вещь на узде, не давая ей возможности автономно пребывать в своем существовании. Другая скрытая интенция обращения к традиции заключается в стремлении преодолеть собственную историчность, вырваться за пределы неподлинной жизни, лишенной правильного понимания природы вещей. «Надо начать свой путь с какого-нибудь определенного момента, как можно более близкого к настоящему времени, и проделать весь путь наоборот ... с целью дойти до истоков, ad orginem, туда, где самая первая жизнь, “вспыхнув” в мире, породит Время. Смысл и цель этого приема понятны: тот, кто возвращается назад во времени, должен неизбежно достичь исходного пункта, который, в конечном счете, совпадает с созданием мира. Прожить прошлые жизни значит понять их и в какой-то степени “сжечь” свои “грехи”, то есть сумму действий, порожден ных невежеством, накапливавшихся и передававшихся от одного существования к другому, согласно закону кармы»5. Поэтому, когда идеолог обращается к традиции, в своих дейст- виях он вольно или невольно обусловлен такими составляющими традиции: настоящее (время псевдореформ) и прошедшее время (время тотального господства коммунистов) переживаются им как время заблуждений и ошибок, приведших к деградации «материального и духовного космоса». Он бессознательно вовлечен в поле притяжения мифологических сюжетов и в своем исследовании стремится проделать весь путь наоборот, дойти до истоков. Однако «начало» его «исторических» изысканий относительно, это не совсем то начало, в котором преодолевается ложный путь творения, «сумма действий, порожденных невежеством», «накапливавшихся и передававшихся от одного существования к другому». Тем не менее, выбранная им точка в истории традиции стремится стать узловым пунктом, порождающим Время, в данном случае время национального «государства», которое создает национальную культуру. Правда, достигший предельной точки «национального» времени идеолог избавляется не от своих «грехов», а от «грехов», якобы накопившихся в результате ложных исторических интерпретаций.

<< | >>

↑

Источник: Бурлачук В.. Символ и власть: Роль символических структур в построении картины социального мира. — К.: Институт социологии НАН Украины. — 266 с.. 2002

Еще по теме Выбор традиции: