Правопреемство российской власти

Стержнем политической системы России был, начиная с 1991 г., страх перед возвращением коммунизма и гражданской войной, заставлявший власти наносить противникам жестокие удары в критические моменты и достаточно беспринципно лавировать, откупаясь от них, в обычных ситуациях.

И страх этот не столько чисто политического, сколько нравственного свойства, как будто демократы сделали с коммунистической системой что-то неправильное и незаконное, в чем их коммунисты, собственно, и обвиняют: развалили Государство, отобрали имущество Партии, пограбили Собственность, приватизировав ее, и т.д. И здесь - ключ к пониманию проблемы незавершенности государственного строительства в сегодняшней Российской Федерации. Либо Россия продолжает жить в советском «юридическом поле», а в нем действительно многие из обвинений коммунистов неопровержимы, - и тогда растерянность некоммунистических избирателей, не говоря о нетвердых духом политиках, понятна - либо государство находит более твердые основы своего правового бытия. Не определившись в этом вопросе, общество постоянно возможно, все чаще будет вынуждено отвечать на каверзно-абсурдные вопросы вроде тех, что возникли недавно при обсуждении судом и прессой «казуса Ежова» (речь идет о сталинском наркоме): если не иностранный шпион, то, значит, и вообще был невиновен; или все-таки виновен, но тогда в чем и по какому закону? Или еще один, и более занятный, парадокс: на чем держатся гарантии прав нынешних пользователей на приватизированное после 1992 г. имущество, если это самое имущество было у кого-то произвольно отобрано после 1917 г.? На советском законе? На законе постсоветском? Короче, если вор у вора дубинку украл, чьи права весомее и какое право действует - lex temporis actionis, lex temporis contractionis или jus temporis praesentis4? Все дело в том, что в России в 1917 г. прервалось органическое правовое развитие, или, как некоторые говорят, правопреемство.

И случилось это не в октябре, а в марте того рокового года, что, кстати, по существу дела не позволяет полностью отождествить наследие разбоя исключительно с нынешней коммунистической традицией и, во всяком случае, делает политическую линию размежевания между сегодняшними «коммунистами» и сегодняшними «демократами» отнюдь не совпадающей с правовым водоразделом между беззаконным обычаем и правовой традицией, между - в лучшем случае - стремлением к легальности и императивом легитимности. Отречение императора Николая II от престола - к тому же в пользу наследника даже не законного, а произвольно выбранного - совершается, как ни относиться к этому человеку и христианину, в явном противоречии с законами Российской империи и становится началом лавинообразного обвала легитимной государственности в нашей стране. 1 сентября 1917 г. Временное правительство провозглашает в России республику, на что оно сугубо не имеет права, разрывая, таким образом, уже не только с легитимностью, но и с легальностью, поскольку этим решением отметается и сам по себе сомнительный (чтобы не сказать сильнее) с правовой точки зрения акт великого князя Михаила Александровича о передаче этому правительству власти вплоть до созыва Учредительного собрания, призванного определить форму государственного устройства страны. От- меняя вскоре все Основные и прочие законы Российской империи и создавая как бы на пустом месте свою нелиги- тимную легальность, большевики выступают по сути не как новаторы, а лишь как наиболее последовательные продолжатели дела «мартовского правительства». Сегодня в России мало кто задумывается над тем, откуда вообще взялась в нашей стране «республиканская» форма правления. Характерно, что никто не празднует «день республики», но при этом какое-то внутреннее чувство мешает людям сосредоточиться на выяснении сути наличного государственного строя - того, что является в любом претендующем на законность государстве предметом пристального внимания и7 как правило, национальной гордости. Ибо в таком государстве его строй выстрадан историей: оправдан и осмыслен духовно и философски, обоснован законом, подкреплен соответствием логики основных институтов, правовых и политических представлений, а также обычаев его основополагающей идее.

Ни переход, упрощенно говоря, от монархии к республике, ни обратный путь, если он совершается, не может быть простым следствием моментального выбора какой-то группы людей или большинства корпуса избирателей, условно принимаемого по правилам электоральной игры за народ. Наивно полагать, что закон, отмененный незаконным путем, перестает от этого действовать, даже если и не применяется фактически. Опыт многих стран доказывает, что если государство сохраняется как суверенное, а народ сохраняет тождественность себе, свою историю, то закон так или иначе возвращается, пусть лишь в виде совокупности основных положений, с которыми действующему положительному праву необходимо примириться. Нам необходимо понять, что без признания закона в правах, без поверки и оправдания легальности легитимностью сами нормы положительного права, сама легальность окажутся легковесными и недейственными, так что рано или поздно придется умолять взять их под опеку какого-нибудь иностранного или международного государственно-правового Currency Board, подобно тому, как обесценившуюся национальную валюту привязывают к каким-то твердым иностранным деньгам или к «корзине» надежных валют. Многие ли заметили, что мы уже сделали шаг в этом направлении, утвердив в своей конституции приоритет международного права (ст. 115, п. 4 Конституции 1993 г.), на что не пошли, например, многие европейские страны, и отнюдь не оттого, будто jus gentium им не писано, а именно потому, что они считают свое национальное право, обеспеченное внутренней логикой, традицией, этикой и рутиной институтов правового государства и гражданского общества, достаточно сильным не только, чтобы за себя постоять, но и чтобы весомо участвовать в обеспечении законности и эффективности самого международного права. Конечно, не мы одни поступили так, как поступили, но признаемся себе, что утверждение приоритета международного права «с позиции силы» - из уверенности в гармонии двух правовых полей при готовности эту гармонию обеспечивать всеми средствами - и соответствующее признание на фоне постоянных жалоб, что у нас никто законов не исполняет, а закон что дышло, - вещи разные...

И если валютный Currency Board может оказаться временным явлением и национальные девизы вновь обретут обычный для современного мира уровень суверенитета, то несуверенность правовой системы - короткий, хотя и косвенный путь к утрате государственного суверенитета и национальной идентичности. То же и с вопросом о собственности, являющимся частным аспектом проблемы легитимности государства и права. Пока не будет восстановлена справедливость в отношении тех, кто был ограблен незаконной властью после марта 1917 г., никакая собственность - новая или старая - не может считаться гарантированной. На любом вираже истории власти будут поступать с ней по традиции: не более и не менее справедливо, чем их непосредственные предшественники... И пока политическая система будет парализована расколом между идеологическими наследниками тех, кто украл дубинку в первый раз, и тех, кто украл ее во второй, власть не будет достаточно сильной - ни чтобы навести порядок в государственном устройстве, ни чтобы проводить последовательную, логически и социально неотразимую экономическую политику. Конечно, восстановление распавшейся «связи времен», возрождение себя как народа, имевшего историю, в том числе политическую, до 1917 г., - дело в высшей степени трудное. Возвращение к Основным законам и, тем более, ко всему Своду законов Российской империи соблазнительно, но технически едва ли выполнимо, политически же способно вызвать хаос. Советские и постсоветские правовые нормы, и без того не слишком почитаемые, будут совершенно дезавуированы, а практически применять многие законы империи по ряду очевидных причин будет затруднительно. Необходимо также иметь в виду, что, несмотря на перерыв правопреемства, уничтожение государственных институтов империи и навязывание обществу некоторых псевдономических идей (в первую очередь - инструменталистской концепции самого права), правовая теория продолжала существовать в СССР и в эмиграции, не говоря об остальном мире, и развивалась по своим внутренним законам, имеющим в основном универсальный характер.

Возможно, один из практических выходов - в признании законов, существовавших до 1917 г., неотъемлемой частью права при рассмотрении дел, связанных с ситуациями, которые имеют непосредственное отношение к дореволюционной реальности. Права, созданные законами и существовавшие на момент отречения императора от престола, не могли быть отменены актами революции и должны приниматься во внимание современными судами в случае обращения в них с претензиями. Возникает, конечно, естественный вопрос: а судьи кто? Чтобы ответить на него более или менее удовлетворительным образом, необходимо реформировать судебную систему в строгом соответствии с общепринятыми сегодня принципами и с учетом Основных законов Российской империи, а также российских традиций, помня, однако, что исторически и по сути судейство предшествует царству. Вообще, судейство по природе своей - самый «демократический» институт. Судить тебя может лишь тот, кого ты избрал и кого основательно не отвел, или же тот, кто избран священной для Тебя, легитимной властью. В практическом же отношении вопрос о судьях стоит сегодня гораздо острее и парадоксальнее, чем многие себе представляют. Достаточно вообразить на минуту, что некто, имеющий на это право, обращается в суд общей юрисдикции (далее, в случае неудовлетворительного с его/ее точки зрения вердикта, - в суд более высокой инстанции и наконец - в Европейский суд по правам человека) или даже в Конституционный суд (на основании п. 4 ст. 125 действующей ныне Конституции, допускающего, в принципе, более широкую трактовку понятия «нарушение конституционных прав граждан», чем другие пункты этой же статьи) с иском по поводу законности октябрьского или февральского переворота 1917 г. Такие попытки, кстати, насколько мне известно. могут быть предприняты в любой момент. И перед судьями, рассматривающими подобный иск, возникнет дилемма: отказаться от рассмотрения дела под предлогом его бессмысленности в рамках действующего, но нелегитимного законодательства или же дать правовую оценку самому действующему законодательству с точки зрения законов, легитимным путем никем не отменявшихся.

В первом случае суд распишется, очевидно, в признании своей роли нормоприменительной инстанции, подчиненной любой реальной власти, издающей нормы, которые ей угодно именовать «законами», во втором - восстановит себя в высоком значении Суда как независимой власти, служащей лишь Праву в высоком же смысле слова. И главное, постановку вопроса о легитимности власти и о правопреемстве ни в коем случае не следует понимать упрощенно, как призыв к немедленному восстановлению в России Основных законов и вместе с ними монархии, тем более Дома Романовых. Вопрос о правах наследников этой династии на престол сегодня - совершенно особая проблема, требующая специального изучения. Любая отвлеченная политическая идея (а идея реставрации монархии без явного законного наследника исторического престола - бесспорно, идея именно такого рода) чрезвычайно опасна в обиходе. В данном случае почти неважно, каково буквальное ее содержание. Толпа, как выразился Гюстав Флобер, обычно движима благородными мотивами. и никто не сумеет «вычитать» в идеях свободы, равенства, братства или кооперации самих по себе ни войны с собственным народом, ни подавления других, ни разорения церквей, ни цареубийства. Сегодня идея правопреемства неизбежно получает распространение, и, пока не поздно, необходимо сделать все, чтобы она не начала «овладевать массами» именно в таком смысле. Никому не хотелось бы пожелать роли первооткрывателя ящика Пандоры в нашем сегодняшнем Отечестве. Думаю, всем известна фраза из «Капитанской дочки» Пушкина («Пропущенная глава»): «Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка». В зтой связи чрезвычайно важно, чтобы вовремя был услышан спокойный и уверенный голос Церкви, который свидетельствовал бы как о глубине проблемы, так и о ее сложности, сдерживая страсти, всегда готовые разбушеваться в растерянном, заблудившемся обществе. Вообще, никому и никогда не удавалось вернуться в прошлое, и проблема, стоящая перед страной, совсем не в этом. Она в том, хотим ли мы остаться тысячелетней Россией, что без примирения с прошлым невозможно, предпочитаем ли прекратить национальное и государственное существование и начать - в другом составе и на каких-то неясных правовых основах - новое, возможно не суверенное, или же склонны продолжать негласно считать своей «государственной» колыбелью мятеж 1917 г., отзвуки которого мы все время слышим и. если изберем этот путь, услышим еще не раз. Это тот вопрос, который обращен сегодня ко всем сквозь партийные барьеры: и к «демократам», и к «коммунистам», поскольку и те, и другие - в большинстве своем наследники именно марта 1917 г.. а живем сегодня мы все ни в каком ином, а в постсоветском государстве, которое всей статью и риторикой своей более всего напоминает предсоветское. Это тот вопрос, над которым должны самокритично задуматься и прямые потомки наших исторических «белых» и «красных», и претенденты на их духовное наследие. Возможно, национальное примирение, о котором так любят говорить наиболее ответственные предста- вители обоих лагерей, совпадает по смыслу с национальным «надрассудком», с «переменой ума» (греческое понятие метанойа, некогда переведенное на русский - не вполне исчерпывающе - как «покаяние»). Можно представить, что путь к обретению Россией твердых основ государственного и правового строя не будет ни легким, ни слишком коротким. И сегодня, вероятно, нельзя предугадать, каким окажется конкретный результат. Будет ли в России республика или монархия и в каких формах они станут развиваться - решать, в конечном счете, всему народу. Но выбор этот не может быть бездумным и не может быть сделан без учета того обстоятельства, что наш народ появился на свет не в марте и не в ноябре 1917-го и не в декабре 1991 г., а также того, что попытки утвердить легальные институты, забыв про требования легитимности и правопреемства, лишь профанируют и обесценивают их легальность. Любая государственная форма, чтобы укорениться. требует своей, но непременно исчерпывающей наличные культурные пласты политической философии и, конечно, некоторого общественного согласия. Симулированная амнезия некоторых, действительное беспамятство и легкомыслие многих - неважная основа для государственного строительства. _Л>о

<< | >>

↑

Источник: В.А.Никонова. Политика в современной России. 2005

Еще по теме Правопреемство российской власти:

- Основы политологии - Социология политики -