Принцип «достаточности информации»

В политическом мифе, как в любом стереотипе человеческого сознания, роль организующего принципа построения мифологического текста выполняет особое отношение к поступающей в сознание информации.

Это отношение можно назвать условно «принципом достаточности» информации. Смысл его в том, что, по различным причинам, человек проявляет внутреннюю готовность в какой-то момент прекратить критическую проверку поступающей к нему информации и принять ее как доказанную «истину». Причиной может быть индивидуальный и групповой политический опыт, политическая ориентированность индивида на определенное восприятие жизненных реалий, религиозный опыт и, кроме того, особое доверие к источнику информации. Это может быть рассказ близкого родственника, сообщение официальных средств массовой информации, или, напротив, неофициальных, но внушающих полное доверие. Доверие может вызвать и формально научный статус источника: мнение авторитетного исследователя, публикация в научном издании или с грифом научных учреждений. Механизмы воспроизводства и трансляции социально ценной информации внутри социальных групп и между ними могут придать стереотипу индивидуального сознания общественно значимый статус, и тогда заключенная в них информация также избежит критической проверки. Принцип достаточности информации хорошо известен в науке. Обосновывая научный тезис, исследователь каждый раз вынужден определять оптимальную меру приводимых им доказательств, подбирать факты и источники, потенциально способные вызвать доверие у потребителя научной продукции. Научные дискуссии как фундаментальная форма развития научного знания часто возникают на почве различных субъективных представлений ученых о необходимой и достаточной мере подкрепления обсуждаемой проблемы. В идеологической сфере принцип достаточности информации реализуется еще более последовательно и явственно в форме политических лозунгов, партийных программ.

От того, насколько достаточен для участников политической жизни уровень содержащейся информации, во многом зависит достижение политических целей тех или иных партий и движений. Это то звено, посредством которого социально-политический миф постоянно сопряжен с политическим процессом в качестве его фактора. Возьмем уже использованный прежде пример мифологемы коммунистического строительства. В современной отечественной публицистике и научной литературе критически оценивается выдвинутая руководством КПСС в 1950-е гг. идея построения коммунизма в нашей стране. Парадокс большинства оценок в том, что идея коммунистического строительства идентифицируется как мифологема (идеологема), но при этом подвергается критике на предмет научности. Не учитывается изначальная социально-мифологическая предназначенность этой идеи для нормализации политического процесса в СССР. В период революции 1917 г. и Гражданской войны мифологема коммунистического строительства существовала в тесной связи с мифологемой мировой пролетарской революции и вместе с ней была заменена в 1920—30-е гг. мифологемой построения социализма в одной стране. Эта новая мифологема на протяжении более тридцати лет имела статус ключевой идеоло- гемы. Критика сталинского политического режима, прозвучавшая из рядов высшего политического руководства страны, потенциально могла иметь следствием рождение мифологемы о невозможности построения социализма в одной отдельно взятой стране по принципу оборачиваемости мифологем. Антисоциалистические выступления в восточноевропейских странах на волне критики «сталинизма» наглядно демонстрировали всю опасность такой инверсии. Политические институты СССР могли потерять контроль над массовым сознанием и управлением политическим процессом. В этой ситуации обществу был возвращен более значимый, чем идея социалистического строительства, ориентир коммунистического строительства, соответствующий в принципиальных характеристиках уже сложившейся системе общественных политических и культурно-нравственных ценностей, но поднимающий их на новую ступень.

Иначе говоря, ориентир, информационно достаточный по обстоятельствам исторического момента для советского общества. Весь предшествующий период социалистического строительства коммунистическая идея присутствовала в массовом сознании и пропагандистской деятельности политических институтов в качестве неоформленного, но привычного идеала. Теперь он был поднят до уровня идеологемы и оформлен в понятиях и лозунгах, ранее использовавшихся в официальной пропаганде, но теперь взаимно увязанных вокруг единой и значимой социальной цели. В то время, когда народы Восточной Европы еще только решали, лучше или хуже социализм капитализма, и для окончательного «выбора» потребовалось военное вмешательство СССР, лозунг коммунистического строительства настраивал советское общество на то, что для него этап выбора уже необратимо пройден. В этом смысле мифологема коммунистического строительства как фактор политического процесса внутренне сродни современной мифологеме необратимости демократических перемен. Мифологема коммунистического строительства оказалась информационно достаточной для того, чтобы ликвидировать назревавший момент альтернативности в отечественном политическом процессе. Нечто подобное можно наблюдать и в современном производстве лозунгов и партийных программ в России. По принципу достаточности информации был сконструирован один из главных лозунгов восходящего этапа «перестройки» — требование «социализма с человеческим лицом». С научной точки зрения, этот лозунг был предельно бессодержательным. Понятие «человечность» способно варьироваться не только в индивидуальном порядке, но и в восприятии социальных групп, в приложении его к различным сферам социальной деятельности в различные исторические эпохи. В России на понимание сути этого лозунга наслаивалось противоборство религиозной и атеистической традиций. Поскольку построенное в СССР общество было подвергнуто всесторонней критике на предмет расточительного отношения к «человеческому фактору», потенциально человечным становилось все, что в максимальной или минимальной степени отрицало прежний государственный и общественный порядок.

Такое отношение вылилось в своеобразную правовую формулу: «разрешено все, что не запрещено». Неопределенность лозунга предотвратила открытое столкновение групповых политических интересов на почве отстаивания или отказа от ортодоксальных идеологических ценностей и позволяла некоторое время сохранять видимость внутреннего единства советского общества. Каждая политическая группировка имела возможность вклады - вать в понятие «социализм с человеческим лицом» свой смысл и вести политическую борьбу в рамках единого политического пространства. Альтернативные КПСС политические организации (народные фронты) не ставили под принципиальное сомнение идею социализма до тех пор, пока она была информационно достаточна по обстоятельствам политического момента, пока сохранялось единое советское государство и единый контроль общественной жизни со стороны КПСС. Ослабление центральной партийной и государственной власти к началу 1990-х гг. изменило допустимую и необходимую меру политической информации, потребную обществу для нормальной ориентации в политическом процессе. Сложились предпосылки для конкретизации тезиса о «человеческом лице» желаемого устройства общественной и государственной жизни. «Лицо» оказалось в большинстве случаев либерально-западническим с сильной националистической пигментацией. Практически полная неосведомленность многих новых демократических лидеров и, тем более, рядовых граждан, о фактической стороне существования западных моделей либеральной демократии допускала информационную достаточность любых, даже самых фантастических суждений о достоинствах западной «демократии вообще». Действие принципа достаточности информации отчетливо прослеживается в сложившейся в современной России традиции идентификации политических сил. Так же, как в начале века граждане Российского государства часто, вне зависимости от сословно-классовой принадлежности, делились на «трудящихся» и «буржуев», сегодня произошло разделение на «демократов» и «красно-коричневых». Деление это лишено объективного основания (не учитывается разнородность демократических и патриотических сил и эволюция их стратегии и тактики) и является в значительной мере знаковым: в демократы зачисляются принципиальные приверженцы нынешней модели политического процесса, которых не смущают его негативные стороны, а в другую группу — их противники.

Но подобное деление политически рационально. Недостаток ярко выраженной специфики партийных программ восполняется наиболее важным для общества параметром — принципиальным видением перспективы политического и экономического развития России. В такой ситуации не удивителен стремительный рост количества политических организаций и движений. Они необходимы обществу в настоящий момент исключительно в качестве тактического инструмента в политической борьбе. Отношение к текущим политическим событиям, выраженное в позиции партийного лидера, значит больше для завоевания симпатий электората, нежели детальная разработка партийных программ. Аналогию можно видеть в положении партий и движений в России в 1917 г., когда предложение большевиков радикально переориентировать политический процесс в условиях военного кризиса оказалось для общества более интересным, чем научно выверенные расчеты в партийных программах их оппонентов. Признание того, что в основании техники политического мифотворчества лежит не раз и навсегда определенный набор приемов, а организующий принцип достаточности информации, позволяет сформулировать отношение к современным попыткам создания новой идеологии для всей России или для отдельных регионов. То в одном, то в другом политологическом сочинении объявляется, что найдена та идея, которая послужит фундаментом новой идеологии. Такие оптимистические прогнозы не учитывают двух обстоятельств. Идеологию создает не общество. Хотя предпринимаются попытки переложить ответственность за нынешнюю российскую безыдейность на него89. Ее создает власть в соответствии со своими текущими и долгосрочными интересами, частично используя при этом и элементы общественно-политической мифологии, но лишь те, которые ей интересны. Что современному российскому обществу интересны идеи имперскости, национализма, евразийства, христианской соборности и т. д., не вызывает сомнения. Но интересны ли они существующей в России власти? Об этом авторы новопроизведенных идеологических доктрин обычно умалчивают.

И второе: на роль идеологем часто выдвигаются идеи, понимание смысла которых требует такого уровня достаточности информации, какой свойствен науке, а не массовому политическому сознанию. В таком случае неизбежно упрощение смысла идеи, подобное «шариковскому» (по М. Булгакову) пониманию коммунистической идеологии, как тотального дележа. Авторам политологических моделей новой идеологии потенциально необходима готовность к тому, что на практике возвышенно и научно трактуемые ими идеи, например, того же национализма, трансформируются в нечто более простое и понятное массовому сознанию по образцу черносотенных лозунгов периода Первой русской революции, а гуманистические идеи, скажем, евразийства будут поняты как призыв поделиться всем с «азиатами». Пример евразийства, в данном случае, не менее показателен, чем судьба коммунистической идеологии. Идея евразийства родилась не вчера и уже неоднократно претендовала на роль идео- логемы, но в итоге не стала даже общественно значимой мифологемой. В 1920-е гг. она оставалась несомненной ценностью лишь для узкого круга русской эмигрантской интеллигенции, в 1960—80-е гг. — для еще более узкого круга отечественных спе- циалистов-этнографов (научная школа Л. Н. Гумилева). В период существования СССР она в принципе не могла иметь широкого общественного звучания, ввиду своей «белоэмигрантской» родословной. И современное возрождение интереса к ней обусловлено только стремлением части патриотически настроенной интеллигенции осмыслить новые цивилизационные характеристики постсоветского пространства и найти утешающее историко-культурное обоснование совершившемуся распаду советской империи. Для большинства политических институтов современной России главное мерило экономического, социального и культурного прогресса — это Запад. Следовательно, не предвидится практической потребности превращения евразийской идеи в орудие управления развитием российского общества, которую могли бы взять на вооружение упомянутые институты. В лучшем случае, она способна занять место в ряду научно-философских доктрин типа современных моделей социально ориентированных рыночных реформ, идеи «Северного пояса» академика Н. Н. Моисеева (политико-экономическо-экологический союз государств Северной Европы и России), различных вариаций «цивилизационного подхода», обслуживающих в качестве групповых мифологем идентификацию различных группировок внутри интеллектуальной элиты России. В современных кризисных условиях наиболее высоким уровнем достаточности информации для массового сознания обладает мифологема «сильной государственности». Это происходит, во-первых, потому, что, как и во всем мире, политический процесс в России развивается в рамках, заданных исторической традицией, а государство традиционно было сильнее общества. Во-вторых — благодаря многолетним усилиям советской пропаганды и самой советской реальности, приучившей общество возлагать все надежды на сильное государство. Третья причина в том, что управление выводом российского общества из кризиса могут взять на себя лишь две силы: государство и криминальные структуры. Эту задачу не способна выполнить даже искусственно выращенная бизнес-элита, и она открыто признает это. Ее представитель Л. Черной в программном экономико-политологическом очерке пишет: «Главная основа капитализма. — доверие. И совершенно справедливо очень многие утверждают, что нынешний российский кризис — это прежде всего кризис доверия. И если роль доверительного арбитра окончательно упустит государство, ее придется взять на себя кому-то другому. Претендент на эту роль, вместо государства, единственный — криминалитет. Он уже готов на эту роль и частично ее присвоил: появившийся уже несколько лет назад термин «параллельная криминальная юстиция» не случаен»90. Союз власти и капитала, государственной бюрократии и бизнес-элиты — таков, по мнению автора, необходимый идейный и практический сценарий преодоления кризиса. Понятие «сильная государственность» каждая из действующих в современной России политических сил может наполнить своим смыслом, не ставя под сомнение его высокого общественного статуса. Внимание к этому понятию проявляют и низы общества (в силу традиции видеть в государстве высшую инстанцию для решения всех проблем), и его верхи (в силу стечения кризисных обстоятельств и ограниченности собственных ресурсов, недотягивающих до соответствия масштабам решаемых задач). Симптоматично, что в последнее время политические силы самой разной ориентации берут на вооружение лозунг сильной государственности для достижения политического компромисса. Яркий пример — образование движения «Отечество», возглавляемого Ю. М. Лужковым. На российской почве лозунг «Отечество в опасности!» обладает гораздо большими шансами достучаться до сознания рядового гражданина, чем лозунг «Рыночная демократия в опасности!». В интерпретации, которую дают технике политического мифотворчества последователи Э. Кассирера, внимание акцентировано на ее публичном, рожденном из массового политического действа, характере. Даже при характеристике такого ее элемента, как превращение слова логического в слово магическое, внимание исследователей обычно сосредоточивается на публичной пропагандистской деятельности политических институтов. Признание принципа достаточности информации мифообразующим началом дает возможность распространить исследование техники политического мифотворчества и на те сферы человеческой активности, где господствует индивидуальное начало, например на науку и публицистику. Давно известно, что они способны влиять на политический процесс. Среди французских консерваторов начала прошлого века даже имел хождение афоризм, что французскую революцию породили литераторы. Средством влияния в данном случае выступают политические мифы, более совершенные, чем те, которые спонтанно рождает политическая практика, более сходные с научными суждениями. Следовательно, правомерно поставить вопрос о наличии «техники» политического мифотворчества в научной и публицистической литературе. Политическая публицистика популяризирует научные идеи и играет роль посредника в информационном обмене между обществом и властью. В этом смысле, включенные в ткань публицистического рассуждения мифологемы оказываются наиболее действенным фактором политического процесса. Нужно учесть еще момент чисто российской специфики — доверительное отношение к печатному слову. Изучение литературного мифотворчества позволяет более точно уловить динамику взаимосвязи мифотворческого процесса и политического процесса. Массовое сознание обычно более инертно в своих реакциях, чем мысль ученого-политолога или публициста. Для этой категории людей политический процесс — это среда их интеллектуального обитания. Что представляет собой принцип достаточности информации как мифообразующее начало конструирования научных и публицистических суждений, удобнее всего рассмотреть на примере конкретных исследований, различных по времени появления, по задачам и по политической ориентации авторов. Н. Я. Данилевского можно считать одним из наиболее ярких представителей «консервативного» направления в политическом мифотворчестве. Его книга «Россия и Европа», ныне переизданная, в момент выхода в свет в 1869 г. была прохладно принята читающей публикой, возможно, потому, что, содержательно, Н. Я. Данилевский остался в рамках традиционных славянофильских суждений о политических и культурных перспективах России и Запада. Но методологически его подход к важной философской и политико-культорологической проблеме был нов. Н. Я. Данилевскому удалось соединить в рамках довольно стройной политико-философской системы три важных политических мифологемы общественно-политического сознания XIX века. Одна из этих мифологем утверждала, что историческое развитие России есть движение к некоторому идеальному состоянию, которое условно можно назвать состоянием духовно-политического равновесия. В различные эпохи, от которых до нас дошли достаточно полные документальные материалы, эта мифологема воплощалась в идеологии «Третьего Рима», имперской, либеральных и социалистических доктринах. Другая мифологема превращала русский народ в носителя этого движения. Это также нашло историческое отражение в различных идеологических и научно-философских конструкциях в форме пророчеств о мессианской роли народных масс. Третья мифологема находила источник движения в особом состоянии духа народа. Эти три традиционные политические мифологемы автор книги свел воедино, опираясь на принцип достаточности информации, для чего им было введено обобщающее понятие «культурно-исторический тип». Общий смысл теоретической конструкции, возведенной Н. Я. Данилевским, заключается в следующем. Соотнеся тот или иной социум с одним из выведенных в книге «Россия и Европа» культурноисторических типов, можно сразу дать ответ на вопросы о том, развивается ли общество, и куда идет его развитие, в каких формах и под действием каких сил. Из авторских рассуждений следовало, что принадлежность славянских и романо-германских народов к различным культурно-историческим типам априорно исключает возможность какой-либо общности в их развитии в прошлом, настоящем и будущем. Считать систему объяснения историко-политического процесса, предложенную Н. Я. Данилевским, в строгом смысле, научной нельзя, потому что исходным основанием для ее создания служили не исторические или политические факты (они присутствуют, но подобраны так, чтобы лишь подтверждать мысль автора и не подразумевают возможных альтернативных истолкований), а существовавший в сознании его современников, людей второй половины XIXв., определенный стереотип восприятия этих фактов. Он был сформирован системой передачи исторических и политических знаний, от приходской школы и гимназии до университета. Идейной доминантой всего образования и гражданского воспитания было представление, что вся евроазиатская история есть процесс противостояния православной России («Святой Руси») и католической Западной Европы. Этот стереотип устойчиво держался в массовом сознании благодаря дискуссиям «западников» и «славянофилов», а также благодаря официальной идеологии самодержавия, православия и народности, акцентировавшей внимание на моменте особости исторического пути России. Данный факт массового политического сознания становится в теоретической системе Н. Я. Данилевского фактом истории и вырастает до масштабов поистине провиденциальных. Он становится фактом несомненным, не подлежащим самостоятельной научной критике и аргументации в силу достаточности и приемлемости информационного и эмоционального содержания данного суждения для людей второй половины XIX века. В данном случае принцип достаточности информации у Н. Я. Данилевского воплотился в своеобразный «славянофильский зороастризм», когда вся история предстает в виде перманентной борьбы мирового «зла», олицетворяемого романо-германскими народами, с мировым «добром» в лице славянского мира. Сходные по смыслу суждения можно обнаружить у К. Н. Леонтьева, Л. А. Тихомирова и многих других славянофильски ориентированных публицистов той поры. Из этого можно заключить, что данный стереотип был достаточно типичен для определенного круга русских образованных людей. Итоговый вывод, сделанный Н. Я. Данилевским относительно исторического предназначения России, по сути, не имеет отношения к научному анализу и прогнозированию. Он не фактически, а логически предопределен исходным стереотипом: Россия неизбежно движется к своему грядущему величию. Иначе и не может быть, поскольку для сознания нормального человека информационно и эмоционально достаточно (не требует специальных доказательств) утверждение, что добро должно одерживать верх над злом, немыслимо, чтобы зло победило добро. Немыслимо, а не есть на самом деле. Уже одно это указывает на то, что мы имеем дело со стереотипом сознания, воспроизведенным Н. Я. Данилевским в рамках его историософской доктрины, а не с научным, опирающимся на совокупность фактов выводом. Для преодоления фактических нестыковок Н. Я. Данилевскому приходится вводить в ткань объяснения российской политической истории характерные для мифотворческих процедур морализаторские сентенции. «Итак, состав Русского государства, — пишет он, — войны, которые оно вело, цели, которые преследовало, а еще более благоприятные обстоятельства, столько раз повторявшиеся, которыми оно не думало воспользоваться, — все показывает, что Россия не честолюбивая, не завоевательная держава, что в новейший период своей истории она большей частью жертвовала своими очевиднейшими выгодами, самыми справедливыми и законными, европейским интересам; что даже считала своей обязанностью действовать не как самобытный организм (имеющий свое самостоятельное назначение, находящий в себе самом достаточное оправдание всем своим стремлениям и действиям), а как служебная сила»91. По части жертв, принесенных Российским государством на алтарь европейской политики, Н. Я. Данилевский прав. Но на то, что он полагает проявлением филантропических наклонностей русской имперской политики, можно взглянуть и иначе — как на попытку найти свои, альтернативные западноевропейским, и потому способные как-то выделить Россию в общем политическом пространстве Европы, приемы и основания политического доминирования. Можно представить дело и таким образом, что в европейской политике исконно доминировал узкий прагматизм, в противовес которому Россия пыталась основать свое влияние в мировой политике на идее. Для этого имелись свои предпосылки: расклад материальных возможностей обычно выходил не в пользу России. В первой половине XIX в. Россия успешно вмешивалась в ход европейских дел, опираясь на идею легитимности. Во второй половине того же века идея всеславянского единения и ослабления турецкого влияния на Балканах и Черном море открывала зна чительно больше возможностей, если не для контроля за европейскими делами (после Крымской кампании это стало затруднительным для России), то для поддержания статуса «великой державы». Иногда такая «идейная позиция» в политике позволяла брать верх над соперниками на международной арене, иногда за нее приходилось расплачиваться. Во всяком случае, такое основание политической линии имело практический смысл, далекий от филантропии. Если славянский мир, по Н. Я. Данилевскому, является носителем вселенского доброго начала, то должно же быть нечто, посредством чего, при различии истории и культурных традиций славянских народов, практически выражалось это доброе начало. Таким «нечто» в концепции Н. Я. Данилевского выступает славянская народная душа. Рассуждениями об особенностях славянской души наполнена вся русская философская публицистика XIX — начала XX вв., убеждавшая читающую публику, что не материальное укрепление, а сохранение особых черт духовного склада обусловливает особую историческую миссию русского народа и делает его собственно «историческим лицом». В данном случае Н. Я. Данилевский также остался в рамках общественно признанного интеллектуального стереотипа. Шаг вперед в теоретическом осмыслении проблемы заключался в том, что «славянская душа» переставала быть автономным сюжетом философствования и занимала место связующего звена в модели культурно-исторического типа. Поскольку высшей христианской добродетелью в те времена общественное мнение почитало смирение и непротивление злу, Н. Я. Данилевский вводит этот стереотип христианского менталитета в свою историко-политическую доктрину. Исконной и специфической чертой русской души, выражением «русского духа» у автора становится склонность к ненасилию. В противовес этому, склонность к насилию составляет непременную черту «романо-германского характера». У многих отечественных историков XIX в. идея противопоставления насильственных и ненасильственных начал в европейской и российской истории служило объяснению специфики ранних этапов становления феодальных отношений на Руси. Н. Я. Данилевский же, опираясь на достаточность для сознания русского человека христианской за поведи как аргумента, возводит эту идею в ранг общеисторического закона. Он пишет: «Терпимость составляла отличительный характер России в самые грубые времена. Скажут, что таков характер исповедуемого ею православия. Конечно. Но ведь то же православие было первоначально и религией Запада, однако же, оно исказилось под влиянием насильственности романо-германского характера. Если оно не претерпело подобного же искажения у русского и вообще у славянских народов, то значит в самих их природных свойствах не было задатков для такого искажения.»92. В известном смысле, Н. Я. Данилевский усовершенствовал традиционную для славянофильской мысли мифологему, прямо выводившую особенности социально-политического поведения русского народа из его православного менталитета. По Данилевскому, источник этих особенностей исконнее и глубже самого православия. Он в природе, или, точнее, в движущей природу божественной воле. При таком подходе всякое научное исследование процесса формирования русского национального менталитета и всякая аргументация средствами исторической и политической науки этой проблемы принципиально теряют всякий смысл. Следуя схеме Н. Я. Данилевского, его суждение о свойствах «русского (славянского) духа» можно только принять в качестве априорной истины, не нуждающейся в фактических доказательствах. Феноменальным свойствам русского характера было дано рациональное объяснение уже в трудах современных Н. Я. Данилевскому ученых. В частности, в трудах В. О. Ключевского. Смысл этого объяснения сводился к тому, что политическая и экономическая деятельность индивидов была бы попросту невозможна в такой разноукладной и разнокультурной социальной среде, каковой всегда была Россия, без известной религиозной, политической, культурной и этнической терпимости. Уместно вспомнить, при научном подходе к вопросу, о религиозно-культурной и даже политической терпимости монгол в период их великих завоеваний в Азии и Европе. У монгол, в отличие от поставленных Н. Я. Данилевским в исключительное положение славян, статус терпимости, как одной из высших социальных и политических ценностей, был закреплен за конодательно. Священный для каждого средневекового монгола сборник законов Чингиз-хана требовал карать смертью всякого, без различия возраста и звания, кто осмелится просто дурно отозваться о чужой культурной или религиозной традиции. Терпимость была условием имперского существования народа. Если бы остатки римской провинциальной цивилизации не снивелировали исторически сложившееся разнообразие германских, кельтских и, заметим, славянских племен Западной Европы, позже исчезнувших, как, например, славяне-лугии, то в Западной Европе в Средние века и в Новое время царила бы не меньшая терпимость и ненасильственность, чем на землях Русского государства, или же не было бы ни прочных государств, ни рынков, ни повсеместного распространения христианства. Терпимость и ненасильственность как социокультурный феномен тоже имела место в отечественной истории лишь до тех пор, пока не шла вразрез с интересами государства (фискальные преследования старообрядцев и сектантов) или отдельных общественных групп (погромная деятельность черносотенцев в 1906— 1907 гг.). Что касается так называемого «инородческого» населения в Русском государстве, терпимость или нетерпимость в отношении него была обусловлена объективными причинами. Главной причиной было наличие или отсутствие в хозяйственном комплексе автохтонного населения свободных ниш, в которые мог встроиться русский поселенец. Различия в истории русской колонизации Сибири, Кавказа и Средней Азии — тому свидетельство. Из тезиса о склонности славянских народов к ненасилию Н. Я. Данилевский делает важный политический прогноз — финалом исторического движения, совершаемого Россией, будет то, что она не переживет, подобно Западной Европе, революционных потрясений и избавится от наносного бремени западной цивилизации. Прогноз осуществлен логически, на основании прямой экстраполяции свойств национального менталитета на свойства политического процесса и без учета тех реальных фактов политической жизни России в 1860—70-х гг., которые говорили о приближении революционного кризиса. Противоположный, по существу, прогноз дал не менее славянофильски настроенный М. А. Бакунин. Он пророчил России народный бунт. У Н. Я. Данилевского данный прогноз предопределен его политико-мифологической схемой. Он придает ей логическую завершенность и самодостаточность. Прогноз как бы замыкает цепочку авторских умозаключений и возвращает читателя к той точке, с которой начинались рассуждения: в историческом и политическом развитии России и Европы нет ничего общего. Принимать такую детерминированную традиционной российской социально-политической мифологией схему в качестве ориентира для исследования российского политического процесса можно лишь в том случае, если речь идет о публицистическом, а не научном исследовании. Книга А. В. Оболонского, в сравнении с книгой «Россия и Европа», имеет совершенно иную целевую исследовательскую уста- новку93. Она посвящена доказательству противоположного политико-мифологического суждения: российское общество никогда не могло и, в перспективе, не сможет занять достойное место в ряду цивилизованных народов. И если в чем исторически лидирует, так это в продуцировании социально-политических коллизий. Российский политический процесс, с точки зрения ученого, — это цепь хронических ошибок, а квинтэссенция всех исторических ошибок — советский период. Если в главах, посвященных истории русского средневековья, автор еще временами упоминает об объективных экономических и политических обстоятельствах, в которых протекал политический процесс, то в главах, отведенных советскому периоду, ссылки на объективные обстоятельства отсутствуют. В начальных главах книги «драма» российской политической истории есть результат объективно неизбежного диктата системоцентризма, несмотря на довольно тесные контакты России с очагом персоноцентризма — Западной Европой. Весь советский период проходит под знаком уже совершенно иной «драмы»: общество вдруг оказывается внутренне свободным от оков системоцентризма, но реальному и окончательному его освобождению препятствует злонамеренная политика большевиков. Эта политическая сила, по версии А. В. Оболонского, сознательно, и вопреки объективным возможностям общества, души ла любые ростки персоноцентризма, сворачивала общество с пути «мировой цивилизации». Десятилетиями внедрявшийся официальной пропагандой в массовое сознание стереотипный тезис о всесилии власти большевиков получает у А. В. Оболонского зеркально обращенную оценку; само же содержание стереотипа принципиально не меняется. Мифологема приспосабливается к современному политическому процессу как орудие его легитимации: большевизм — плохо, демократия — хорошо. Такое зеркальное обращение стереотипа, свойственное мифологеме как мыслительной модели, дает автору возможность судить большевиков по намерениям, не вдаваясь в вопрос о детерминированности этих намерений объективными историческими обстоятельствами. Следует заметить, что когда А. В. Оболонский пишет о духовно близких ему либералах, он их непоследовательность в мыслях и политическом поведении, откровенные политические просчеты оправдывает не особыми свойствами либеральной политической доктрины, а именно стечением объективных и субъективных обстоятельств. Слабые ростки персоноцентризма, полагает А. В. Оболонский, в сознании интеллигенции столкнулись с реакционными намерениями власти (царской, а затем, большевистской) и идейной глухотой народа. В отношении большевиков автор не выясняет причин их пагубного влияния на историю, а, как он сам заявляет, ограничивается исследованием «структуры зла», приемов насилия власти над обществом, соответственно компонуя документы советских и партийных государственно-политических институтов. Формальная сторона явления в данном случае предстает в качестве стороны сущностной. Для массового сознания такая подмена не создает проблем в силу его ориентированности на восприятие именно формальной, внешней стороны событий и явлений, но именно это обстоятельство и дает основание утверждать, что в книге имеет место мифологическая, а не собственно научная процедура аргументации. В результате такой исследовательской процедуры у читателя должно возникнуть убеждение, что все российские революционеры, включая большевиков, были злодеями по природе. Эта идея сегодня активно внедряется в массовое сознание публицистикой и средствами массовой информации в качестве средства стабилизации политической ситуации. Советское «пусть чего-то не хватает, только бы не было войны» успешно заменено сегодня более современным соображением «пусть все плохо, только бы не было революции». Предложенная А. В. Оболонским характеристика массового политического сознания на рубеже веков служит предпосылкой к введению в рассуждения автора еще одного современного политического мифа о том, что большевистская революция «свела» Россию с дороги мировой цивилизации. Провозгласив готовность российского общества к восприятию ценностей «персоноцентриз- ма», А. В. Оболонский пишет о революционных событиях Октября 1917 г.: «Победила задрапированная в радикальные одежды ан- тиреформаторская линия»94. С точки зрения задач построения политико-мифологической схемы, такая оценка вполне логична: западнически настроенная интеллигенция пошатнула «пирамиду системоцент- ризма», вследствие этого в «пирамиде» возникли реформаторские настроения, которые и потерпели окончательный крах в Октябре 1917 года. Данная оценка опирается на общеизвестные факты политической деятельности П. А. Столыпина, С. Ю. Витте, за которыми, усилиями современных публицистов в перестроечные и постперестроечные годы, закрепился имидж реформаторов и непонятых политических гениев. Образ П. А. Столыпина, например, как «забытого исполина российского реформаторства», приобрел своеобразный статус идеологического клише. Вероятно, автор имел в виду и ту часть либеральной интеллигенции, которая участвовала в правительственных реформах, и сама активно разрабатывала всевозможные проекты земского и конституционного реформирования. В любом случае, приведенный текст подразумевает, что в правящих верхах (ведь именно против них и направлялось в первую очередь революционное действие) и в образованной части общества (которая по законам политической мифологии предстает как общество в целом) был накоплен мощный реформаторский потенциал. Для научного анализа проблемы потребовалось бы дифференцировать потенциальную и реализуемую в крайне ограниченных пределах готовность общества к реформам и реальные реформа торские возможности власти. Причем в отношении последней также важно учитывать, что реформаторский заряд отсутствовал у наиболее действенных фигур в политической системе Российской империи — императоров Александра III, Николая II. Исторические источники единогласно отказывают последним российским самодержцам в склонности к социально-политическому реформаторству95. Таким зарядом обладала часть высшего чиновничества, к которой принадлежали и С. Ю. Витте, и П. А. Столыпин, и усилия которой были направлены не на облагодетельствование общества, а на укрепление имперской системы. К тому же в научной литературе до настоящего времени не прекращаются споры о том, насколько реализация правительственной альтернативы социально-политических реформ была приемлема для российского общества начала XX века96. Во введении к своей книге А. В. Оболонский пишет, что ему удалось сделать то, что не по силам оказалось многим другим исследователям — преодолеть мифологизированный взгляд на прошлое и настоящее России, который, как считает автор, всегда служил и служит «грязным делам»97. Преодоление это, как видно из вышеизложенного концептуального подхода, заключено в последовательном введении в действие принципа достаточности информации в его мифообразующем значении. Суммируем сказанное. То представление о технике политического мифотворчества, которое укоренилось в отечественных политико-философских сочинениях, искуственно ограничивает поле зрения исследователя. Он видит факт существования социально-политического мифа, но не в состоянии увязать его с динамикой политического процесса, понять его и как производное от политического развития, и как фактор этого развития. В последнем заключена специфика политологического подхода к политико-мифологической проблематике. Чтобы понять по явление мифа в качестве фактора политического процесса, недостаточно перечислить некоторые приемы мифотворчества и априорно признать их неизменными. Как видим, нет ни логических, ни фактических оснований считать миф исторически неизменным. За неизменность часто принимают повторяемость мифотворческих приемов, являющуюся производным от повторяемости ситуаций в политическом процессе. Механизм мифотворчества есть один из механизмов управления и самоуправления (посредством принципа достаточности информации) политического процесса. Даже если допустить неизменность задач управления политическим развитием общества и массовым сознанием со стороны власти, собственные характеристики политического процесса не могут оставаться неизменными. Значит, техника политического мифотворчества подвержена изменениям хотя бы в той ее части, которая имеет отношение к участию общества в политическом процессе. Активное участие науки и публицистики в мифотворческом общественном процессе вносит разнообразие и в порядок применения тех мифотворческих приемов, которые были выделены Э. Кассирером, и в набор мифотворческих приемов вообще. Исторический и современный российский общественно-политический опыт позволяет выделить, например, такой достаточно распространенный прием, как апелляция к исторической традиции: в отечественном варианте — к «России, которую мы потеряли», — то есть к досоветской либо советской исторической традиции, в зависимости от политических пристрастий мифотворца. Другой, не менее распространенный прием, — популяризация научной информации, то есть ее приспособление к нуждам массового сознания, созданным обстоятельствами политического процесса. Типичный образец такого варианта — это партийное программное мифотворчество. Каждая партия стремится убедить общество, что только ее программа научно обоснована и объективно имеет шансы на успех. Особенно возрастает роль данного мифотворческого приема в ситуациях, подобных современной российской, когда содержательное различие партийных программ трудноуловимо. Хотя и в идеологической практике КПСС он применялся достаточно широко для обоснования преимуществ «программы коммунистического строительства» перед опытом западных демократий. Следует отметить и такой распространенный прием мифотворчества, как персонификация идеи, превращение ее в имидж политического лидера или политической организации. Этот прием постоянно применяется при идентификации и самоидентификации политических сил. При этом вовсе необязательно, чтобы сама идея мистифицировалась, превращалась в «слово магическое». Например, в призывах сохранить остатки российской государственности, с которыми обращаются к гражданам патриотически настроенные современные политики, достаточно сложно отделить безусловно присутствующий элемент мистики от элемента рациональности, понимание которого вполне доступно рядовому гражданину, знакомому с советской практикой единой денежной системы, единых законов, отсутствия границ между регионами и т. д. В политологическом анализе сведение всей проблемы формирования политического имиджа исключительно к мистике было бы неправомерным упрощением ситуации. Все названные приемы мифотворчества можно представить как различные способы дозирования социально важной информации в процессе ее производства и трансляции. Такое дозирование могут осуществлять общество и власть, в зависимости от обстоятельств политического процесса и в соответствии с его потребностями. В этом смысл факторности мифотворчества в политическом процессе.

<< | >>

↑

Источник: Шестов Н. И.. Политический миф теперь и прежде. 2005

Еще по теме Принцип «достаточности информации»:

- Основы политологии - Социология политики -