глава II. Война, мир и безопасность в гендерном измерении

Война и конфликт стали базовыми понятиями науки о международных отношениях еще с тех пор, когда ее осно- иополагающими текстами являлись «История Пелопонесской войны» Фукидида и «Государь» Макиавелли.

Вызванная к жизни разрушительными последствиями двух мировых войн первой половины XX века, современная наука о международных отношениях была создана учеными, которые пытались найти объяснения возникновению войн и рецепты их предотвращения. Во время «холодной войны» господство реалистической парадигмы вытекало из сконцентрированности исследований на советско-американском противостоянии. Так, важной составляющей науки о международных отношениях стали исследования национальной безопасности, основанные на реалистическом мировосприятии и делавшие стратегические выводы из этого противостояния. Однако с окончанием «холодной войны» приоритет исследований национальной безопасности и доминирование реализма были подвергнуты сомнению. Ученые, скептически относящиеся к утверждению реализма, что «близкому будущему суждено повторить недалекое прошлое», стали вводить в оборот новые проблемы и новые определения безопасности, новые пути ее анализа. На более фундаментальном уровне в период «третьего большого спора» впервые на основе тру дов «критической школы» исследования проблем безопасности обозначился новый подход, ставивший под вопрос сами теоретические основы исследований безопасности. Именно в рамках дебатов об онтологии и эпистемологии безопасности феминисты заявили о перспективах своих исследований безопасности117. На протяжении всей «холодной войны» специалисты в области безопасности, работающие в университетах и исследовательских институтах, играли важную роль в формировании политики безопасности США. Именно поэтому их работы были ориентированы на высших чиновников и военных экспертов, т.е. на ту аудиторию, где традиционно было немного женщин и где не затрагивались те вопросы безопасности, которые имели для женщин принципиально важное значение.

Пока национальная безопасность являлась некой привилегированной категорией и в науке о международных отношениях, и в международной политике высшего уровня, само понятие «женщина» противоречило стереотипному представлению о специалисте по национальной безопасности. Женщины редко удостаивались и чести «обеспечивать» безопасность в общепринятом смысле этого слова, как, например, это делают солдаты или политики. Так, например, в августе 1999 г. в Министерстве обороны США женщины составляли лишь 14,6% от общего числа сотрудников, и лишь 5% из них занимали четыре высших поста118. Лишь недавно увеличилось количество женщин-ученых, которые активно вторгаются в изучение международной безопасности119. Несмотря на то что долгое время женщины писали о безопасности с различных точек зрения, однако они так и не были услышаны. Именно поэтому феминистские перспективы изучения безопасности значительно отличаются от общепринятых исследований в этой области. Главным образом, они появляются вне традиционных рамок науки о международных отношениях. Я начинаю эту главу с общего обзора традиционных взглядов на безопасность, большинство из которых являются положениями реалистической парадигмы. Затем я рассматриваю некоторые из недавних попыток расширить круг вопросов безопасности, а также некоторые критические работы по безопасности, в которых не только поднимаются новые вопросы, но и оспариваются эпистемологические и онтологические основания реализма. После рассмотрения нескольких феминистских работ, исследующих на документальном материале участие женщин в войне, а также пути влияния войны на женщин, я продолжу разработку некоторых положений феминистской критики реалистического понимания безопасности, а также позиций феминистов в понимании вопросов государственной и национальной идентичности, сходств и различий этих позиций с критическими исследованиями безопасности. Война и мир часто представляются как гендерные понятия; в силу того что женщины не имеют права голоса в вопросах войны и национальной безопасности, на уровне стереотипов они ассоциируются с идеализированными представлениями о мире.

Проанализировав эти взаимоотношения (война и маскулинность, мир и феминность, отношения, как я полагаю далее, довольно проблематичные), я завершаю пересмотром отдельных положений критики безопасности со стороны представителей феминизма, которые отходят от этих бесполезных дихотомий, чем и способствуют более целостному пониманию вопросов безопасности. перспективы реализма в исследованиях безопасности. По окончании Второй мировой войны набиравшее силы и провозгласившее себя реализмом направление в исследовании международных отношений утверждало, что именно военная неготовность сил союзных держав так же, как и казавшаяся наивной и присущая так называемым «идеалистам» вера в возможности международного права и международных институтов, способствовали развязыванию войны. Реалисты полагают, что в анархическом мире суверенных государств, которые преследуют только свои интересы, война возможна всегда. Следовательно, для достижения национальной безопасности государства должны полагаться скорее на собственные силы и возможности, чем на заключенные ими международные соглашения. Хотя изображение реалистами международных отношений в межвоенный период (который они называют периодом господства взглядов «идеализма»), было более обусловлено желанием «узаконить» реализм, нежели дать точное изображение идеалистических взглядов, реалисты подвергли сомнению веру идеалистов в человеческий прогресс и реальность «международного общества», видя лишь анархию, характеризующуюся постоянной конкуренцией и конфликтами120. Спор идеалистов и реалистов в науке о МО проистекает из этих расхождений в их мировоззрении и разделяет их по отношению к возможности осуществления мира и сотрудничества. После 1945 года в этом споре преобладала точка зрения реалистов, в особенности при анализе проблем конфликтов и безопасности. Исследования мира, в которых предпринимались попытки определения необходимых условий для существования менее конфликтного мира, были обособлены и вытеснены на периферию этой дисциплины. В силу того что позиции неолиберализма и неореализма — более поздних вариаций соперничающих между собой направлений — более схожи между собой, чем позиции их предшественников, неореализм преобладал в исследованиях безопасности, тогда как неолиберализм преобладал, но не господствовал в изучении экономических отношений между государствами121.

Неореалисты и неолибералы признают важность и национальной безопасности, и экономического благосостояния, но их мнения расходятся в акцентировании значения этих целей. Эти тенденции вели к дальнейшему усилению и доминированию реализма в исследованиях безопасности. Реалисты определяют безопасность в политическом и военном смысле как обеспечение защиты границ и тер риториальной целостности государства и его ценностей от угроз неблагоприятной международной обстановки. Неореалисты подчеркивают скорее анархичную структуру международной системы, которую они уподобляют естественному состоянию по Гоббсу, нежели внутренние факторы, которые, с их точки зрения, прежде всего обуславливают уязвимость государств. Скептически относясь к утверждению неолиберализма, что международные институты способны смягчить опасные последствия анархии, не ставящей ограничений эгоистическому поведению суверенных государств, реалисты утверждают, что войны происходят, поскольку их невозможно предотвратить122. Таким образом, государства должны полагаться лишь на собственные возможности для обеспечения своей безопасности. По признанию реалистов, эта система «самопомощи» часто приводит к т.н. «дилемме безопасности»: то, что с позиций одного государства рассматривается как приведение в жизнь законной, обеспечивающей безопасность политики, с точки зрения другого может выглядеть как угрожающее наращивание военной мощи123. Стремясь к научной строгости, неореалисты использовали модели, основанные на теории игр, так, объяснение дилеммы безопасности и сейчас часто представляется через «дилемму узников»124. Государства определяют- ея неореалистами как унитарные акторы, чьи внутренние характеристики вне оценки их относительных возможностей не воспринимаются как необходимые для осознания их уязвимости или поведения, обеспечивающего их собственную безопасность — то есть так, как они вели себя на протяжении веков125. В часто цитируемом обзоре Стефена Уолта по исследованиям безопасности (1991 г.), которые, как он считает, пережили долгожданное возрождение, автор утверждал, что главным объектом исследований в области безопасности является феномен войны, который может быть определен через изучение угрозы, использования и контроля военной силы, а также условий, которые делают использование силы более возможным126.

В то время, которое Уолт называет «золотым веком» исследований в области безопасности (как он полагал, этот «век» завершился к концу 60-х гг. XX в.), центральный вопрос касался использования государствами оружия массового поражения как политического инструмента в условиях риска вызвать обмен ядерными ударами. Под влиянием выработанного США стратегического понимания значения ядерных вооружений и проблем безопасности США и их союзников по НАТО исследования национальной безопасности основывались на допущении, что ядерные войны — слишком опасное средство борьбы, а сама безопасность синонимична ядерному сдерживанию и балансу сил. Баланс сил представлялся реалистам первичным механизмом обеспечения стабильности. В период «холодной войны» баланс сил виделся более биполярным, чем многополярным, некоторые реалис ты считали этот баланс сил одним из факторов укрепления стабильности127. Поворот к научному знанию и последовавший за ним второй «большой спор»128 между сторонниками применения методов естественных наук и теми, кто тяготел к исторически интерпретирующим методам, были тесно связаны с исследованиями безопасности. Работа Кеннета Уолтца «Теория международной политики», которая предлагала структурированное объяснение поведенческой стратегии государств в поисках безопасности, была важным манифестом научного метода. В своем обзоре Стефен Уолт был полон энтузиазма относительно происшедшего сдвига, который, как он считал, придавал исследованиям большую «научность», а не «политичность»; и где основой исследований безопасности выступали систематические исследования в области социальных наук. Отстаивая рационалистические методы, Уолт приветствовал поворот реализма к большей научности; он утверждал, что самому процессу возрождения исследований безопасности способствовала его адаптация к нормам и целям социальных исследований. Выступая защитником исследовательских программ позитивистов, Уолт утверждал, что исследования в области безопасности должны применяться в трех основных видах теоретизирования — в создании теории и в развитии логически увязанных с ней причин ных суждений; в проверке теории на возможность ее верификации или фальсификации; и в применении теории, т.е.

в использовании существующих знаний для освещения специфических политических проблем129. Он приветствовал и то, что исследователи мира также начали обращаться к вопросам военной стратегии и политики на более сложном уровне, способствуя сближению двух перспектив. Уолт продолжал предупреждать о «контрпродуктивных отклонениях», например, о постмодернистских под^ ходах, которые, по его утверждению, «совращали» и другие области международных исследований; и развитие которых, по его мнению, представляло опасность. Уолт утверждал, что исследования в области безопасности выигрывали от связи с вопросами мировой действительности, и, если бы они были перенацелены на «тривиальные» или «политически иррелевантные130» задачи, их практическая ценность пришла бы в упадок. Несмотря на позитивную оценку конвенциональных исследований в области безопасности, данную Уолтом, завершение «холодной войны» нарушило реалистический консенсус и лишило исследовательскую повестку дня реалистов актуальности. Распад СССР и Организации Варшавского Договора возвестили о возникновении новой системы, где решающая, главная война между сверхдержавами стала маловероятной. Некоторые пошли так далеко, что и вовсе предвещали исчезновение трансграничного конфликта как инструмента государственной политики131. Ба ланс сил стал маловероятным объяснением тем войнам, которые влекли за собой образование одних государств и распад других. Именно такие войны были доминантным типом конфликтов конца XX в. Начавшись в 1980-е годы и далее подталкиваемая этими изменениями, сфера исследований безопасности стала расширяться за счет включения в свой круг новых вопросов. Пока одни представители реализма продолжают придерживаться мнения, что конфликты между сверхдержавами, возможно, возродятся, другие видят основу нового круга вопросов безопасности в этнических конфликтах, в несостоявшихся государствах, в появлении разграничения «Север-Юг», обозначенного границей между стабильностью й конфликтом. Другие ученые, многие из которых работают вне реалис* тической традиции, начали обсуждать вопрос, стоит ли расширять понятие безопасности за рамки его военного и государственного компонентов. В глубоко взаимозависимом мире, который сталкивается с множеством угроз безопасности, некоторые ученые утверждают, что военные определения национальной безопасности, противостоящие всеобъемлющей глобальной безопасности, могут ока* заться полностью ложными. за рамками программы реалистов. С быстрым пе+ реходом конфликта между великими державами в стадию деэскалации в конце 80-х гг. мир казался стоящим на пороге нового международного порядка, и появилась потребность в расширении повестки дня исследований безопасности путем включения в нее периферийных конфликтов, так же, как и вопросов экономики и экологии, — изменений, назревших задолго до окончания «холодной войны». И все-таки многими исследователями безопасности, принадлежавшими к реалистической традиции, даже это рас ширение рассматривалось негативно, а утверждение, что противостояние великих держав закончилось, резко оспаривалось. Утверждая, что прежняя угроза возникновения конфликта между сверхдержавами должна оставаться в центре исследований безопасности, некоторые вспоминали о периоде «холодной войны» с ностальгией, видя и нем булыние возможности поддержания ядерного биполярного баланса сил и стабильности в мире. Джон Мер- шаймер видел увеличение потенциальной возможности возникновения конфликта в Европе, он предсказал переход к многополярной системе, где менее стабильны структуры сдерживания и альянсов132. Аналогично ему, Кеннет Уолтц указал на конкурентное поведение государств, которое существовало в течение веков и скорее всего продолжит свое существование в будущем. В то же время он признавал существование политических проблем, связанных с тем, что ядерными державами могут стать Германия и Япония, и ожидал от этих государств, что с увеличением их военного потенциала они наконец-то станут действовать как полноценные державы133. Зацикленность реалистов на межгосударственном конфликте и военной силе, определенных в терминах интересов и безопасности великих держав, подвергались критике со стороны тех, кто считает, что данный взгляд на мир не соответствует современной действительности. Эдвард Колодзей подвергнул критике Уолта за его этноцентристское определение безопасности — это определение почти полностью фокусировалось на национальной безопасности США134. Некоторые ученые заострили свое внимание на том факте, что после 1945 года произошло более чем 100 значительных войн, почти все из них — на Юге135. Последним откликом относительной стабильности мира, существовавшей в период «холодной войны», и воспетой реалистами, было то, что вооруженные конфликты переместились на периферию системы; другими словами, поиск системной безопасности привел к росту уязвимости Юга136. Эти конфликты менее подходят для традиционного анализа реалистов. Вооруженные конфликты на Юге редко бывают межгосударственными, скорее они происходят из-за внутренних вызовов легитимности политических режимов, часто поддерживаемых извне. Угрозы безопасности намного чаще возникают не вследствие агрессии извне, а в связи с провалом попыток интегрировать различные социальные группы в политический процесс. Сдерживание внешних нападений нельзя назвать целью безопасности, поскольку внутренняя нестабильность представляет собой куда большую угрозу: как показала Николь Болл, понятие «внутренняя безопасность» обычно употребляется неправильно, так как целью ее редко бывает обеспечение одинаковых гарантий безопасности для всех граж дан и гораздо чаще — сохранение власти для правящих элит, часто за счет большинства населения137. Этнические войны, которые часто переходят международные границы, обычно являются результатом искусственно установленных границ ранее существовавших колониальных держав — границ, которые местное население считает незаконными. Некоторые ученые даже выдвинули положение, что термин «государство» в его западном понимании не может быть применен к Югу, где «квазигосударства» получают свою легитимность скорее от международной системы, чем за счет поддержки своих граждан138. Снабжение Юга современным оружием, обычно производимое великими державами и предназначенное якобы для целей внутренней безопасности, подтверждает мнение, что в некоторых частях мира именно милитаризация сама по себе становится главной угрозой безопасности. Хотя многие реалисты остались приверженцами традиционной повестки дня исследований безопасности, некоторые из них присоединились к движению за изучение ее новых проблем. Наиболее глубокое переосмысление безопасности с позиций реализма, которое принимает во внимание новые вопросы, характеризует работу Барри Бузана «Люди, государства и страх». Согласно своей реалистической ориентации Бузан видит прогресс в увеличении безопасности, а не в уменьшении мощи государств; это является результатом движения системы к «зрелой анархии», которая, как он полагает, становится очевидной в отношениях западных демократий. Отвечая на утверждение ученых, занимающихся исследованиями безопасности на Юге, что тамошние государства могут быть скорее источником угроз, чем основой безопасности, Бу- зан утверждает, что в результате эволюции в сторону «сильных государств», характерной для Запада, здесь также будет возрастать уровень безопасности личности. Аналогично ему Стефен Ван Ивера разделяет «мягкий» национализм, типичный для западноевропейских государств, и восточно-европейский национализм, отделенный от государства и потому представляющий собой большую опасность139. Некоторые либеральные ученые, следующие кантианской традиции140, утверждают, что вероятность возникновения войны между демократическими государствами Севера очень низка, тогда как Юг описывается как зона «беспорядков», где постоянно приходится ждать возникновения конфликта141. Это лишь некоторые из многих примеров складывающегося в исследованиях безопасности направления, склонного либо ограничивать среду безопасности рамками Север-Юг, либо определять ее через противостояние Запада и остального мира. Однако Брайан Шмидт утверждает, что это — вовсе не новое явление. Рассматривая исследования в области международных отношений и политики начала XX в., Шмидт подчеркивает, что в значительной части работ о колониальной системе под колониями подразумевались выпадающие из общей системы государства, характерной чертой которых иыступало существование внутренней анархии142. Намеренно или нет, рамочный подход «Север-Юг» подпитывает существование тенденции рассматривать мир в терминах этноцентризма и соперничества, где Запад выступает средоточием стабильности и демократии. новые определения безопасности. В своей работе «Люди, государства и страх» Бузан также расширяет значение понятия «безопасность», включая в его рамки свободу от социальных, экономических и экологических угроз. Подобные попытки пересмотра понятия «безопасность», где последняя не ограничивалась бы лишь военными вопросами, предпринимались и в работах других ученых, многие из которых не являются сторонниками реализма. Даже перед окончанием «холодной войны», такие ученые, как Ульман и Джессика Мэтьюс, призывали к расширению понятия «безопасность» и включению в него экономических и экологических аспектов143. Также в 1980-х годах сторонники термина «всеобщая безопасность», многие из которых были высшими чиновниками и учеными из-за пределов США, стали доказывать, что военно-цент- ричные определения национальной безопасности дали трещину, поскольку столкнулись с многочисленными угрозами безопасности, существующими в современном взаимозависимом мире и не поддающимися традиционным государственно ориентированным методам исследования144. Использованный ранее Джоном Галтунгом термин «структурное насилие» был представлен в исследованиях в области безопасности для описания причинения вреда индивиду, осуществляемого за счет экономических лишений и снижения жизненных потребностей последнего145. Экономические измерения безопасности были определены не только в рамках безопасности государства, но и в рамках системы обеспечения питанием, здравоохранением, финансовыми средствами и торговлей146. Включение в рамки понятия «безопасность» новых вопросов подбросило огонька в дебаты об исследованиях в области безопасности. Стефен Уолт скептически отнесся к тенденции пересмотра понятия безопасности, поскольку, по его мнению, это движение грозило нарушением интеллектуальной связи в этой области147. Это мнение поддерживают многие реалисты, и среди них есть не только противники расширения понятия вообще. В сборнике 1995 г., основной целью которого было собрать вместе широкий спектр мнений специалистов в области безопасности, от реалистов до постмодернистов, акцент оставался на государстве и вопросах военной безопасности148. Определяя безопасность в терминах конструктивизма, Оле Уэвер критично относился к попыткам расширить круг вопросов безопасности, фокусируясь лишь на безопасности государств, а не индивидов. Как только безопасность становится синонимом всему хорошему и желаемому, она теряет всякое содержание; утверждает Уэвер, и это мнение поддерживают некоторые ученые, не являющиеся сторонниками реализма5. Саймон Долби, например, признавал возможность устранения термина «безопасность» из лек- гики МО и перемещения его в иной политический язык— экологии, справедливости и устойчивости149. Несмотря на : п о, отрицание термина «безопасность» не привело к потере им его привилегированного статуса. Как утверждал Кен Ьус, это понятие «.. .имеет огромное политическое значение, и включение любого вопроса в повестку дня государственной безопасности придает ему приоритетный статус»150. То же можно сказать и о повестке дисциплины международных отношений, где исследования в области национальной безопасности заняли привилегированные позиции. эпистемологические дебаты. Появление новых вопросов и новых определений безопасности сопровождалось призывом к поиску новых путей понимания безопасности. Противоречия относительно значения безопасности были частью фундаментальных дебатов о расширении эпистемологических вопросов. Критике в них подвергались государственнические основания и предположения реалистов, а также оспаривались позитивистские и рационалистические методы реализма. Многие ученые, принадлежащие к критическому направлению, утверждали, что вопросы онтологии и эпистемологии тесно связаны между собой. Возникновение дебатов о значении понятия «безопасность» и расширении круга включаемых в него вопросов, а также о самой трактовке конфликтов и мер по их предотвращению совпало с возникновением третьего «большого спора» в науке о МО. Ученые-критики стали подвергать сомнению реалистскую трактовку поведенческой стратегии государств в сфере безопасности, основан ную на моделях экономического, рационального выбора или на моделях естественно-научного равновесия, ассоциируемого с балансом сил. Многие утверждали, что вопросы культуры и идентичности должны быть включены в повестку для наиболее полного понимания интересов безопасности и политики государств. Ученые-постструкту- ралисты подвергли сомнению основной миф восприятия реалистами мира, от которого, собственно, и зависит трактовка ими конфликта. Утверждая, что теория не может быть отделена от политической практики, критики указывали на соучастие реализма в формировании государственными чиновниками представлений о безопасности и предписаний по поведению США в вопросах безопасности в мире эпохи «холодной войны». Отстаивание Уолтом социально-научных основ исследований в области безопасности (о них говорилось выше) и его отказ от других подходов также вызвали острые нападки ученых — критиков безопасности. Этноцентризм его подхода и видения области исследования, как кажется, тесно связан с интересами безопасности США, что ставит под сомнение его утверждение о возможности исследований безопасности «возвыситься над политическими вопросами» и поднимает вопрос, чьим интересам подчинена сама безопасность. Эдвард Колодзей утверждал, что лимитирующее представление Уолтом социальных исследований ограничивает возможности исследователей безопасности до проверки суждений, сделанных чиновниками, ведь именно они решают, что является действительным (истинным, неопровержимым), а что — относительным151. Колодзей идет дальше, говоря о том, что определение Уолтом науки устраняет любую возможность этническо го или морального дискурса; в то время как даже норма- тивные положения классических реалистов были сформулированы осторожно, чтобы поставить исследования реалистов на научную основу. Отвергая видение истории науки о МО по Уолту как постепенной эволюции, целью которой является становление объективной научной дисциплины, приводящей в конечном счете к образованию вневременного и внеисторического знания, Кейт Круз и Майкл Уильямс утверждали, что Уолт создал эпистемологическую иерархию, которая позволяет конвенциональным исследованиям в области безопасности представлять себя авторитетными судьями альтернативных суждений152 и тем самым игнорировать альтернативные эпистемологии в силу их «ненаучности». Критики утверждают, что вопросы, которые они считают важными для понимания безопасности, не могут быть подняты в рамках позитивистско-рационалистической эпистемологии или онтологии, основой которых выступают инструментально рациональные акторы в государство- центричном мире. Если не считать изучения сдерживания, присущего безопасности, подход реалистов-рационалис- тов исключает рассмотрение этической или эмансипатор- ской политики. Например, Круз и Уильямс оспаривают положение реализма, что государства и анархия являются существенными и непроблематичными фактами мировой политики. Они полагают, что такое мировосприятие основано на представлении об индивидах как самосдер- живаемых инструментально рациональных акторов, противостоящих объективной внешней действительности. Эта методологически индивидуалистская предпосылка опускает вопросы формирования идентичности и интере- нарной метафизики западной культуры, таких, как «внутри/снаружи», «их/нас», «сообщество-анархия», безопасность понимается только в пределах внутреннего сообщества, чья идентичность построена на противопоставлении внешней угрозе153. Это отрицает возможность говорить о международном сообществе или разрешении дилеммы безопасности, т. к. действие происходит только в рамках пространства политического сообщества, ставящего под* вопрос, стоит ли говорить об этике вообще. Другими ело* вами, бинарные различия дискурса национальной безопасности ограничивают, что может быть сказано, и каю это может обсуждаться. Таким образом, критические исследования безопасности занимаются не только расширением круга вопросов безопасности — как было отмечено ранее, это возмож* но и в рамках реализма. Согласно Кену Бусу, критика безопасности существенно отличается от реализма, так как их повестка выводится из радикально отличной политической теории и методологии, которая подвергает сомнению и ограниченный взгляд реалистов на политику, и их обязательства перед позитивизмом. Критики безопасности отрицают обычные определения политики, которые дают теории безопасности, основанные на центральной роли государства и его суверенности. Доказывая, что государства скорее приводят к проблемам и к существованию нестабильности, чем к решению, Бус утверждает, что нам следует рассматривать безопасность в плане восходящих перспектив, где начальной точкой отсчета считают индивида. В то же время критическим исследованиям безопасности не стоит игнорировать состояние государственных или военных измерений ми- I и ик >й политики, т.к. «под вопросом находится не матери- и м 1.11ая манифестация мира в духе традиционного реализма i, I ю моральный и материальный статус реализма, включим присвоение им исторически созданных теорий, его идеологию необходимости и ограниченных возможностей и его пропагандистский акцент на здравый смысл, который лучше всего в мире»154. Когда мы видим в индивидах объекты безопасности, мы открываем возможность говорить о трансцендентном человеческом сообществе с общими глобальными интересами и предполагать его общую озабоченность глобальными угрозами в самом широком смысле слова155. Практически во всех критических работах о безопасности рассматривается среди прочих тема эмансипации. С точки зрения эмансипаторской критики безопасности, последняя может быть определена через ощущение людей себя индивидами, включенными в группы социального, физического, экономического и политического принуждения с целью ограничения свободы выбора156. Определение безопасности постреалистами и постпозитивистами с точки зрения эмансипации обещает максимизировать безопасность и улучшить условия жизни всего человечества — это исследования безопасности, направленные скорее на включение, чем на исключение4. Но как трудно представить себе безопасность вне го- сударственнических коннотаций, так и институты государственной власти продолжают свое существование. Как утверждал Р.Б.Дж. Уолкер, государство является такой политической категорией, какой не являются мир или чело вечество157. В нашем понимании того, какой безопасность может быть, доминирует представление о безопасности государств, поскольку мы не мыслим обращение к другим формам политических объединений. Хотя, как продолжает Уолкер, при наличии угроз, связанных с ядерным оружием, у нас нет более возможности выжить в мире, основанном как на экстремальной логике государственного суверенитета, так и на видении в войне средства изменения системы. Поэтому мы должны подвергать ревизии наше понимание отношений между универсальными и специфическими чертами тех оснований, на которых построены государственнические концепции безопасности. Анализ безопасности должен быть направлен на то, как создаются современные угрозы безопасности, он должен быть чувствителен к тому, как реагируют на эти угрозы люди, изменяя понимание связи их личных безвыходных ситуаций с более широкими структурами насилия и подчинения2. Феминисты, переворачивая с головы на ноги представления о безопасности, онтологию социальных отношений и повестку дня эмансипации, начинают предпринимать такие попытки переосмысления. перспективы феминистских исследований безопасности. Критические исследования безопасности оспаривают как онтологические, так и эпистемологические основы реализма. Многие их представители высказываются за расширение определения безопасности, связанное со справедливостью и эмансипацией, за такое понятие безопасности, которое исходит от индивидуума как отправной точки и делает возможным глобальное опреде ление безопасности, развивающееся независимо от иерархических бинарных оппозиций между порядком/анархией и внешним/внутренним. Хотя не все ученые — критики безопасности высказываются за отказ от анализа, нацеленного на государство, все соглашаются с тем, что для понимания их поведенческой стратегии в сфере безопасности очень важно рассмотрение государственной идентичности. Большинство теоретиков феминизма при рассмотрении безопасности также используют разную онтологию и эпистемологию, взятые из конвенциональных исследований безопасности. Не имея желания ассоциироваться в ходе дебатов реалистов и идеалистов с любой из противоборствующих сторон по причинам, названным в первой главе, и относясь скептично к рационалистам, научным требованиям универсальности и объективности, многие ученые-феминисгы, занимающиеся вопросами безопасности, позиционируют себя на критической стороне третьего «большого спора». Подвергая сомнению роль государства как адекватного гаранта безопасности, феминисты выступали за многомерные и многоуровневые подходы, что было близко предпринятым в ходе спора попыткам расширить определение безопасности, описанное выше. Направленность феминистов на достижение эмансипа- торской цели — положить конец подчинению женщин — согласуется с более широким определением безопасности, где главным моментом, по мнению феминистов, является введение в повестку дня безопасности индивидуума, включенного в более широкие социальные структуры. Феминисты пытаются понять, как безопасность индивидуумов и групп людей на всех уровнях сосуществует с насилием, как в физическом, так и в структурном смыслах. Феминисты, в общем, разделяют мнение других ученых, принадлежащих к критическому направлению, что культура, идентичность и интерпретирующие их способы анализа «снизу вверх» важны для понимания вопросов безопасности, и что эмансипаторские видения безопасности должны находиться вне государственнических ограничений. Они отличаются, однако, тем, что считают гендер центральной категорией анализа для понимания, как неравные социальные структуры, особенно гендерные иерархии, негативно сказываются на безопасности индивидуумов и групп. Оспаривая тот миф, что войны ведутся для защиты женщин, детей и других категорий населения, стереотипно рассматриваемых как «уязвимые», феминисты указы* вают на высокий уровень жертв среди гражданского населения в современных войнах. Ученые-феминисты занимаются изучением того, что происходит в течение войн, особенно влиянием войн на женщин и на гражданских лиц в широком смысле слова. В то время как конвенциональные исследования в области безопасности имели тенденцию рассматривать причины и последствия войн «сверху вниз», исходя из структурных перспектив, феминисты избрали подход «снизу вверх», анализируя влияние войн на микроуровне. При этом, признавая гендер категорией анализа, феминисты полагают, что могут поведать нам нечто новое о причинах войн; то, что было упущено конвенциональными и критическими исследованиями. Преодолевая то, что многие феминисты считают взаимно согласованными уровнями анализа, мы лучше понимаем взаимосвязи между всеми формами насилия и пределами, в которых несправедливые социальные отношения, включая гендерную иерархию, влияют на нестабильность в широком смысле слова. Утверждая, что поведение государств в поисках безопасности описывается в гендерно определенных терминах, феминисты указывали на маскулинность стратеги ческого дискурса и его возможное влияние на понимание безопасности и ее предписаний. Это также может помочь объяснить, почему мнения женщин по вопросам национальной безопасности часто рассматривались как недействительные. Феминисты изучали, как государства узаконивают свое поведение в поисках безопасности, апеллируя к типам «гегемонической» маскулинности. Они также исследовали пределы, в которых государственная и национальная идентичности, могущие привести к конфликту, основываются на гендерных структурах. Валоризация войны через ее идентификацию с героическим типом маскулинности зависит от феминизированного, девальвированного представления о мире, кажущемся нереалистичным и недосягаемым. В силу того, что феминисты считают гендер переменной социальной конструкцией, они утверждают, что гендерно обусловленные различия не несут ничего неизбежного. Таким образом, их анализ часто направлен на эмансипаторскую цель постулирования различных определений безопасности, менее зависимых от бинарных и неравных гендерных иерархий. военные потери: развенчание мифа о мужчинах- защитниках. Вопреки широко распространенному мифу о том, что в войне по большей части участвуют только мужчины, чтобы защитить «уязвимых» граждан, к которым, как правило, причисляют женщин и детей, следует заметить, что именно женщины и дети составляют значительную долю убитых и раненых в войнах недавнего времени. В соответствии с докладом ООН о человеческом развитии за последнее время произошло резкое увеличение числа военных потерь среди гражданского населения — они выросли примерно с 10% в начале XX в. до 90% соответственно в его конце. Несмотря на то что в этом докладе не произведено разделение данных по убитым и раненым во время войны по половому признаку, в нем утверждается, что процентный скачок свидетельствует о том, что женщины во время войны оказываются в числе наиболее пострадавших, хотя они составляют всего лишь 2% от мирового военного контингента, находящегося на постоянной службе.158 Доклад, составленный в 1994 г. Фондом «Спасите детей», констатировал, что за время войн в период с 1984 по 1994 годы 1,5 миллиона детей было убито и 4 миллиона детей получили серьезные травмы в результате бомбежек и подрыва на минах.159 Однако существует еще одна сторона изменения модели войны, согласно которой женщины не должны рассматриваться только как жертвы; по мере роста убитых и раненых среди гражданского населения увеличиваются и обязанности женщин. Война приводит к тому, что им становится труднее выполнять их репродуктивные функции и осуществлять заботу о других. Выступая в качестве матерей, кормилиц и попечительниц семьи, женщины в особенности страдают от экономических санкций, которые налагаются во время военного конфликта, что, к примеру, наблюдалось во время бойкота, объявленного ООН против Ирака в период войны в Персидском заливе 1991 г. Преодолевая подобные трудности, женщины обретали новые роли в обществе, достигая в результате большей степени свободы, от которой обычно им приходилось отказываться, когда конфликт был прекращен. Согласно данным Комиссии ООН по делам беженцев, женщины и дети составляют около 75% от числа людей, нуждающихся в защите (около 21,5 млн. в начале 1999 г.). С 1970 года (когда их число составляло 3 миллиона) количество таких людей стремительно увеличилось, что главным образом обусловлено военными конфликтами, в особенности на этнической почве.160 В конфликтах такого рода мужчины, часто становясь жертвами государственного давления или «этнических чисток», исчезают или скрываются, оставляя тем самым женщин единственными кормилицами семьи. Женщины в некоторых случаях еще и оказываются по обе стороны конфликта, будучи связанными с мужьями брачными, а с родственниками — семейными узами, нередко пересекающими линии конфронтации. Кроме того, когда женщины оказываются в лагерях для беженцев, возрастает их уязвимость. Распределение предметов гуманитарной помощи в этих лагерях осуществляется с согласия мужчин, поэтому часто женщины оказываются не включенными в этот процесс. Такие ген- дерно искаженные ситуации происходят из-за либерального заблуждения, что мужчины-беженцы должны выступать и единственными кормильцами семьи, и акторами общественной жизни.161 Кроме того, феминисты обратили свое внимание на данные об изнасилованиях в военное время. Так, в ходе гражданской войны в Руанде более 250 тысяч женщин подверглись насилию; в результате этого они были преданы позору, изгнаны из родных сообществ, а их детей стали клеймить как «детей дьявола». Поскольку эти женщины не получили статус беженок, им не была оказана помощь и со стороны международных сил3. В северной Уганде повстанцы насильно увозили женщин для оказания ими сексуальных услуг, что увеличивало количество зараженных СПИДом; обычно после изнасилований у женщин не оставалось никаких других средств к существованию, кроме проституции1. Война в бывшей Югославии, где, согласно подсчетам в Боснии и Герцеговине, было изнасиловано 20 тысяч женщин из 35 тысяч2, продемонстрировала, что изнасилование на войне — это не просто случайность, а зачастую военная стратегия, приобретающая систематический характер. Изнасилование в ходе этнических войн используется как средство для подрыва идентичности всего сообщества. Синтиа Энлоу описала социальные структуры, которые сложились в районах вблизи большинства находящихся за пределами США американских военных баз. Женщин здесь насильно похищают и заставляют заниматься проституцией; подобные ситуации подтвердили необходимость выработки в этом отношении четких политических решений3. Со времен Корейской войны более миллиона женщин стали жертвами утех американского военного контингента. Такие женщины, как и другие, подобные им, затем предавались позору их же собственными сообществами. Кэтрин Мун, изучая проституцию на американских военных базах в Южной Корее в 1970 году, выявила, что эти отношения на самом деле касались вопросов безопасности на международном уровне. Правительство Южной Кореи, проводя чистку лагерей, где содержались проститутки в рамках политики охраны их здоровья и улучшения условий предоставления ими сексуальных услуг, стремилось наряду с прочими мерами предотвратить вывод американских войск, начавшийся после опубликования доктрины Никсона в 1969 году. В результате прости- X, Bennett, Bexley, Warnock, Arms to Fight, Arms to Protect, p. 94. 2. Pett- man, Worlding Women, p. 101. 3. Enloe, Morning After, pp. 119-120. туция, связанная с военными, стала главным предметом обсуждения политики безопасности на переговорах США и Южной Кореи. Применяя разные уровни анализа, Мун демонстрирует, как слабость корейского государства в его желании оказать влияние на правительство США привела к установлению авторитарного, сексистского контроля внутри страны. Другими словами, для этих женщин национальная безопасность стала означать их социальную незащищенность162. Осознав то, какое воздействие война оказывает на женщин, мы можем достичь лучшего понимания неравноправности гендерных отношений, которая сопутствует военным действиям. Когда мы разоблачаем социальные порядки, которые сопровождают войну и которые варьируются в разных обществах, мы обнаруживаем, что война — это культурный конструкт, построенный на мифе о мужчинах-защитниках; и что ее, вопреки реалистам, можно избежать. Те свидетельства относительно положения женщин во время конфликтных ситуаций, которые мы имеем сейчас, серьезно подрывают этот миф; тем не менее подобные вымыслы сохраняли свою значимость для оправдания необходимости войны и невозможности мира. Более глубокий взгляд на эти гендерно обусловленные конструкты может помочь нам выяснить не только причины войн, но и то, как в науке о МО и в политической практике определенные взгляды на безопасность признавались законными за счет других. национальная безопасность: гендерный дискурс. Донна Хэрэуей утверждает, что все научные теории покоятся на своеобразных преданиях, которые она обознача ет как «фантастика от науки»163. С целью сделать гендерные предрассудки очевидными, феминисты, изучающие международные отношения, подобно другим ученым, принадлежащим к критическому направлению, и в особенности связанным с генеалогией, провели анализ положений реализма и неореализма, в которых говорится о поведении государств в сфере национальной безопасности. На основе осуществленного ими повторного анализа так называемых «мифов о сотворении международных отношений», на которых основаны реалистские предположения о поведении государств, они выявили такие предания, отражающие мужские взгляды на то, как люди ведут себя в обществе. В качестве универсальной модели для объяснения поведения государств в международной системе реалисты используют пример аморального, эгоистичного от природы поведения человека, которое оказывается неизбежным ввиду отсутствия каких-либо ограничений в отношении поведения других. Однако, как утверждает Ребекка Грант, данная модель не является универсальной, а отражает мужской взгляд на вещи: если в таком естественном состоянии прошла жизнь более чем одного поколения людей, то и другие виды деятельности, как рождение детей и уход за ними, обычно ассоциируемые с женщинами, должны были бы тоже присутствовать в «мифе о сотворении международных отношений». Грант также заявляет, что «дилемма Руссо», используемая реалистами для трактовки дилеммы безопасности, игнорирует более глубокие социальные отношения, на которых основаны действия охотников. Когда женщины исключаются из этих фундаментальных мифов, формируется источник гендер ных предрассудков, который становится одной из составляющих теории МО164. Феминисты также подвергают сомнению целесообразность применения более научно доказанной теории рационального выбора, основанной на анализе инструментально рационального поведения людей на рынке, которую неореалисты использовали для трактовки поведения государств в поисках безопасности. Согласно этой модели однозначно считается, что государства в инструментальном плане стремятся максимизировать свои выгоды в гонке за власть и самостоятельность в анархической международной системе. Там, где существует международное сотрудничество, подобная ситуация трактуется не с позиций общих интересов, а скорее с точки зрения просвещенного эгоизма. Феминисты предлагают считать, что в связи с историческим ограничением роли женщины на Западе одними репродуктивными функциями теория рационального выбора построена лишь на частичном изображении человеческого поведения, которое более свойственно мужчинам определенного типа165. Такие характеристики поведения, как самопомощь, самостоятельность и максимизация власти, служащие, по мнению реалистов, для усиления безопасности, во многом схожи с главными характеристиками гегемонической маскулинности, описанными в 1-й главе. Настроенное по выбору средств на соперничество поведение государств, приводящее к балансу сил, сопоставляется с теорией эквилибриума или с рыночным поведением рационального «экономического» человека. Более того, определенные типы поведения предпочитаются дру гим. В то время как государства действительно ведут себя подобным образом, эти модели предлагают нам лишь частичное объяснение их поведения. Как отмечают и другие ученые-международники, государства могут быть как привлечены к сотрудничеству, так и вовлечены в конфликтное поведение; а предпочтение маскулинных моделей поведения приводит к делегитимизации других, в результате чего последние выглядят менее «реалистическими». Разве тот факт, что политика государств в сфере национальной безопасности зачастую признается законной благодаря апелляциям к таким шаблонам маскулинности, как сила и самопомощь, означает, что определенные типы поведения в сфере внешней политики, например, как стоять на своем и не уступать, должны рассматриваться как более легитимные, чем другие? Может ли произойти так* что мужчины, выступающие в роли экспертов в области обороны, чьей обязанностью при формулировании возможных стратегий является использование твердого «мао кулинного» языка и подавление всяческих «женских» инициатив, придут к мысли о неправдоподобности новы* возможностей сотрудничества и маловероятности согла* сованных действий?166 Кэрол Кон утверждает, что исполь* зуемый нами язык формирует и наше видение мира, и тал какое влияние мы оказываем на него. Проведенный ею анализ языка американских экспертов в области безопасности, чьи идеи представляли значимость для основных исследований в этой области, наводит на мысль, что если кто-то действительно рассчитывает быть принятым все* рьез стратегическим сообществом, то единственно допустимым способом разговора о национальной безопаснос ти является маскулинно-ориентированный дискурс. Этот рациональный и сухой язык сам по себе исключает прения по поводу смерти и разрушительности войны, а также любые эмоциональные термины, ассоциируемые обычно с женщинами. Другими словами, пределы, устанавливаемые языком стратегического дискурса, ограничивают наши возможности мыслить широко и основательно о национальной безопасности. Дженнифер Милликен и Дэвид Силвэн, анализируя американскую политику во время бомбежек Индокитая в ходе Вьетнамской войны, провели анализ дискуссий американских высших должностных лиц. Они утверждают, что их высказывания носили гендерно определенный характер.167 Когда лица, принимающие решения (далее ЛПР — прим. ред. пер.), говорили или писали о Южном Вьетнаме, он выглядел слабым и феминизированным государством, население которого представлялось истеричным и инфантильным; жители же северного Вьетнама описывались как безжалостные изуверы — как бы олицетворяя извращенную форму маскулинности. Авторы заявляют, что именно основываясь на подобных гендерных представлениях в каждом конкретном случае, политика США относительно осуществления бомбежек варьировалась. Не отрицая реальности действий высших должностных лиц, Милликен и Силвэн, как и Кон, утверждают, что слова имеют силу, а значит и влекут за собой определенные последствия; то, как ЛПР и ученые формируют реальность, оказывает воздействие на то, как они объясняют действительность и как они на нее влияют. Зачастую во внешней политике для придания законности одним решениям и дискредитации других используются образы, дифферен цированные по гендерному признаку. В связи с этим стремление Стефена Уолта отделить «политическое» от «научного» представляется довольно сомнительным. Иными словами, теории неотделимы от политической практики. гендерный анализ государства и нации. Большинство феминистов согласились бы с конструктивистами в том, что нельзя понять поведение государств без рассмотрения проблем идентичности и социальных отношений, на которых основаны как идентичности, так и поведение п> сударств. Гендерные идентичности и формирование на: циональных идеологий должны быть изучены для лучшего осмысления поведения государств в поисках безопасности. И, кроме того, внимание к проблемам идентичности представляется особенно важным, поскольку дает возможность разобраться в типах этнонациональных войн, которые, доминируют в современной повестке дня безопасности. В то время как в исследованиях безопасности критического плана делается акцент на значимости идентичности для понимания поведения государства, теории феми* нистов оказываются отличными от них постольку, поскольку раскрывают, как эти идентичности зачастую зависят от манипуляций с гендером. Изучение исторической эволюции суверенитета государств и их идентичностей на протяжении длительного времени в самом деле свидетельствует о существовании четких гендерных конструкций* в которые мужчины были включены на определенных условиях, а женщины — нет. В Европе XVI-XVII вв. ранние государства идентифицировались с личностью суверенного монарха. Гоббсовское изображение Левиафана как человека в доспехах с короной на голове и мечом в руке, дает наглядное представление об этой форме суверенной власти раннего Нового времени. С появлением в XVIII-XIX вв. республиканских форм правления идентичность «людей» оставалась ограниченной; женщины медленно включались в политический процесс, и до сих пор остается предметом споров, достигли ли они законного права голоса в формировании внешней политики168. Учитывая это, мы должны сделать вывод о том, что историческое построение государства, на котором в международной теории основана унитарная модель поведения, символизирует собой гендерно определенную, маскулинную модель. Образ ЛПР в области внешней политики на Западе прочно ассоциировался с элитой, с белыми мужчинами и с признаками гегемонической маскулинности. С момента своего существования государства стремились контролировать право определять политическую идентичность. Поскольку их легитимность постоянно подвергалась угрозам со стороны сил субнационального и транснационального уровней, выживание и успех государств зависели от создания и поддержания обоснованных национальных идентичностей; часто эти идентичности зависели от манипуляций с гендерными представлениями, которые конструировались и реконструировались на протяжении времени. В то время как между государствами и типами гегемонической маскулинности существует тесная связь, гендерная окраска национальной идентичности менее очевидна. Используя метафоры, взятые из области супружеских и семейных отношений, нации представлялись имеющими как женские, так и мужские черты. Идеология семьи выступала главной метафо- I н hi . . ч ;h 11мшсй государствам для усиления своей закон- и, HIM также представляла собой мощный символ по- ||н (них гн индивидов в сообществе. Образы «родины», ••«иск чтил» и «очага» вызывают разделенные чувства транс- цшдеитных целей и общности государств и их граждан. Тем не менее подразумеваемое в этих семейных метафорах чувство общности имеет весьма определенную гендерную окраску, что не только ведет к признанию законными внешнеполитических практик, но и подчеркивает неравенство между мужчинами и женщинами. К примеру, в период после Второй мировой войны в США эти гендерные образы со временем эволюционировали и адаптировались к новым пониманиям гендерных отношений; но как бы то ни было, они постоянно выступали в качестве инструментов легитимизации внешней политики США. Илэйн Тайлер Мэй, изучив начальный период «холодной войны», утверждает, что пересмотр традиционных гендерных ролей после Второй мировой войны повлиял в США на обоснование политики сдерживания169. Доктрина сдерживания четко формулировалась через пример американской белой семьи среднего класса, состоявшей из мужчины-кормильца и жены-домохозяйки. Семейная жизнь женщины прославлялась как служение нации, женщин поощряли сидеть дома, делать припасы и обустраивать убежища на случай ядерной войны. Американская семья изображалась как безопасная и защищенная ниша в условиях опасного ядерного мира; защита интересов потребителя выдвигала превосходство США над Советским Союзом на первый план. В контрасте с этой феминизированной семейной жизнью, «настоящие мужчины» противостояли коммунистам. При «охоте на недьм» в эпоху Маккарти проявления американского коммунизма зачастую связывались с гомосексуальностью и другими видами поведения, которые не соответствовали респектабельности среднего класса. В 1960-е и 1970-е годы эти традиционные семейные роли были разрушены под влиянием движения женщин внутри страны и вьетнамской войны за границей, которые подорвали веру американцев в праведность крестового похода против коммунистов и в устойчивые маскулинные образы. Стив Нива провел анализ явления, обозначенного им как «ремаскулинизация американского общества» в период президентства Рейгана в 1980-е годы. Несмотря на то что после изменений и перемен в социальных нравах 1960-х годов возврат к нуклеарной семье был невозможен, возникла новая форма маскулинности, которая сочетала жесткость и сострадание. Нива утверждает, что воплощением этой новой формы «сострадательной маскулинности» явилась война в Персидском заливе 1991 г.; там делалась уступка легкой феминизации маскулинности ввиду присутствия в заливе женщин-военных и допускалось ее изображение как более просвещенной, способной контрастировать с менее сострадательной формой, существовавшей в обществах Персидского залива, где женщины страдали от откровенно агрессивных гендерных отношений внутри мусульманских сообществ170. Сопоставление традиционных гендерных ролей в США и Советском Союзе, где работающие женщины стали нормой еще в начале «холодной войны», и разница между «просвещенной маскулинностью» в США и репрессивной политикой в отношении мусульманских женщин Залива, вместе выступали средствами для дальнейшего закрепления различий между «нами» и «ими». Эти отличия вызывали образы надежных убежищ в опасном мире. Однако формирование идентичностей вокруг идеи о безопасном или «цивилизованном» пространстве тех, кто находится внутри, зависит от того, как формируется образ внешнего мира и его обитателей, причем идентичность последних часто выглядит странной или угрожающей. Со времени своего зарождения в Европе Нового вре* мени западная система государств вступала в столкновения с подобными «цивилизованными» или опасными «другими» и различными способами оправдывала экспансию, завоевания и постоянную военную готовность. Подобная риторика применяется и в настоящее время, но теперь относительно угроз с Юга. Хотя я бы не стала отрицать существования действительно серьезных конфликтных проблем на Юге, там конфликты также связаны с определенными идентичностями, что делает их трудно контролируемыми и малопонятными. Заново проведенные границы Север-Юг, между зрелой и незрелой анархиями усиливают эти различия. Анархия, или естественное состояние, является не просто метафорой для обозначения того, как поведут себя люди или государства в отсутствие правительства; она также рисует непокорную и дикую, нуждающуюся в приходе цивилизации окружающую среду, чьи обширные и хаотичные пространства описываются как имеющие женские черты. Подобное объяснение часто использовалось в XVIII-XIX вв. для признания законным колониального владычества над людьми, которые считались не способными управлять самими собой1. Однако формируемые национальные идеологии складываются не только под влиянием внешним угроз. Нередко за счет манипуляций с национальными идеологиями угрозы и наиболее острые вопросы новой повестки безопасности, которые государства излагают своим собственным гражданам, раздуваются и настраивают правящие группы против «аутсайдеров» внутри их же собственной территории. Зачастую переподтверждение культурных или религиозных идентичностей во имя национального единства может принимать форму репрессивных действий, направленных против женщин. Нира Ювэл-Дэвис говорит о том, что практика, которая часто сопровождает эти события — представление женщин как носителей культуры — на деле усиливает женское неравенство. Если гендерные отношения начинают рассматриваться как «сущность» культуры, женщины, которые не подходят под определение «добрых жен», могут быть наказаны за то, что опозорили свои семьи. Кроме укрепления этнической идентичности это может быть использовано для признания контроля и угнетения женщин171. Пример такого поведения — контроль, который осуществлялся «Талибаном» в отношении женщин в Афганистане. Национальные идентичности нередко используются внутренними элитами для продвижения интересов государства или группы и для сокрытия расовых и классовых различий. Значимыми моментами коллективной исторической памяти зачастую выступают войны за национальное освобождение, выдающиеся победы в борьбе против внешних врагов, триумфы прошлых имперских завоеваний. Часто с войной связываются флаги и национальные гимны. Ученые, изучающие национализм, придают осо бое значение войне как средству для формирования чувства национального единства. Война не только мобилизует национальное сознание, но и способствует возникновению мифов и воспоминаний, формирующих чувство национальной идентичности, за которую люди стремились умирать и убивать172. Как заявляет Джин Эл штейн, сообщества в определенном смысле выступают «итогом» их военных историй173. Эти истории часто служат для получения общественной поддержки войны; обычно они основываются на изображении определенного вида маскулинности, связанного с героизмом и силой. Эти представления могут приобретать как расовую, так и гендерную окраску; по замечанию Сьюзан Джеффордс, героями Вьетнамской войны в Голливуде и экшн-фильмах 1980-х годов были только мужчины с белым цветом кожи3. Рассказы о женщинах военные истории включали редко. гендерный анализ войны. Центральное место в научных исследованиях феминистов занимает связь между маскулинностью и войной. Хотя мужественность войны редко отрицается, военным приходится прилагать немало усилий для того, чтобы сделать из мужчин солдат, используя женоненавистническое воспитание, рассматриваемое как необходимое условие, чтобы научить мужчин воевать. Важно то, что это воспитание построено на отторжении всего, что может быть свойственно женщинам; быть солдатом значит не быть «женщиной». «Военная мужественность», или тип героической маскулинности, уходящей корнями в Древнюю Грецию, прельщает новобранцев и сохраняет чувство собственного достоинства в тех институтах, где подхалимство и повиновение являются нормой174. Другой образ солдата — праведный воин, жертвующий собой во имя защиты женщин, детей и других уязвимых людей. Существенной мотивацией для пополнения вооруженных сил является представление о том, что молодые мужчины воюют для того, чтобы защищать уязвимых граждан, таких, как женщины и дети, которые, согласно суждениям, не в состоянии защитить себя сами. Концепция о «защищаемых» — неотъемлемая часть для легитимации насилия; этот миф служил важным средством для одобрения войны и ее узаконения как со стороны женщин, так и со стороны мужчин. Иногда в военное время героический, праведный воин выступает противоположностью злонамеренной, часто имеющей отчетливые расовые черты, маскулинности, которая приписывается врагу и служэт дальнейшим оправданием защиты175. Эти образы маскулинности построены на представлении, что якобы женщины не принимали участия в войне, хотя на протяжении истории они находились в составе армий — в качестве кухарок, прачек и санитарок. С конца XIX века на линиях фронта стали проходить службу женщины, которые оказывали военным медицинскую помощь; и, хотя их заслуга была велика, истории о том, что они делали, нечасто рассказываются, вероятно, потому, что в них намного больше говорится о смерти, ранениях и уязвимости, чем о героизме176. В последнее время в некоторых государствах все больше женщин поступают на службу в вооруженные силы. В США с прекращением призыва на воинскую службу пополнение вооруженных сил женщинами для удовлетворения потребностей страны в рабочей силе стало обязательным. В1991 году численность женщин в армии составляла 14%, в военно-воздушных силах— 17% и в военно-морском флоте —13%; они проходили службу на многих боевых позициях177. Существенной мотивацией для них при вступлении в вооруженные силы являлись экономические возможности и восходящая мобильность; причем процент поступления черных женщин в 1970-е и 1980-е годы был гораздо выше процента других женщин и черных мужчин178. К концу 1980-х годов 430 000 женщин проходили службу в частях регулярных вооруженных сил стран мира, что, однако, не привело к изменению маскулинной культуры государственных военных. Маловероятно, что проблемы сексуального домогательства исчезнут, пока не будет ослаблена подобная маскулинная культура. Другими словами, военная служба в значительной степени остается мужским конструктом, в котором присутствие женщин размывает привычный ход событий, в особенности что касается войны. Образ женщин-солдат, сражающихся и умирающих в войнах, приводит общественное мнение в смятение, доказательством чему служит война в Персидском заливе в 1991 г. В то время как участие женщин в войне мотивируется либеральным принципом равенства, данная ситуация находится в постоянном столкновении с культурно усто явшимся взглядом на то, что означает быть воином: в некоторых частях американских войск участие женщин в войне было настоятельно отвергнуто, поскольку, по их мнению, это оказывает негативное воздействие на боеготовность. Кроме того, отрицательно относятся к участию женщин на войне и радикальные феминисты, полагающие, что женщины должны отказаться от сражения в войнах. На самом деле некоторые радикальные феминисты утверждали, что у женщин есть особая тяга к миру. гендерный анализ мира. Если в рядах вооруженных сил мира женщины в основном отсутствовали, то в разнообразных движениях за мир они принимали активное участие. Все такие женские сообщества часто использовали материнские образы для дальнейшего распространения их идей. Употребляя такие феминистские характеристики, как забота и привязанность, многие участницы этих сообществ видели большую разницу между собой и мужчинами. Такие движения ранжировались от тех, кто выступал против ядерного противостояния великих держав, до тех, кто проводил мероприятия, направленные против репрессивных действий государств в отношении их граждан. В начале 1960-х годов в США состоялась забастовка женщин за мир (предтеча радикального феминизма), привлекшая внимание к ситуации, которую бастующие рассматривали как тревожную эскалацию «холодной войны». Женщины-матери защищали свое право повлиять на курс правительства, проводившего политику ядерного сдерживания, курс, который, по их утверждению, скорее составлял угрозу американской семье, чем выступал ее защитой. Делая акцент на этом аспекте, бастующие подвергли сомнению и представление о том, что мужчины участвуют в войне для защиты женщин179. Использование представительницами женского пола стратегии, построенной на материнстве, в 1962 году способствовало их успешной конфронтации с комиссией Палаты представителей США по расследованию антиамериканской деятельности. Похожим образом сложилась ситуация, когда в 1980-е годы женский лагерь мира «Гринэм-Коммон» в Великобритании, ставший символом протеста против присутствия в Британии американских крылатых ракет, привлек внимание к идее «тесной дружбы и созданной женщинами культуры песен и ритуалов, напоминавших о доиндустри- альных образах жизни»180. Основываясь на принципах радикального феминизма, прославляющего роль женщин как кормилиц и воспитательниц, женщины в «Гринэм- Коммон» жили без иерархии и убеждали отказаться от принципа применения насилия. В Аргентине, также используя материнские образы, Ассоциация матерей Плаза де Мэйо выражала протест против жестоких репрессий их правительства и «исчезновения» их мужей и сыновей. В России матери протестовали против отправки их сыновей на войну в Чечню3. Это лишь несколько примеров того, как активисты женских движений за мир явно использовали материнские и женские образы для того, чтобы выработать собственные стратегии. Феминисты — исследователи мира также применяли образы материнства и представление об особой позиции женщин в поддержку их требований. Бетти Риэрдон, представительница феминистских исследований мира, доказывала необходимость «феминных» ценностей, которые она представляла нравственно превосхо дившими все остальные в ядерном мире181. Под влиянием работ Кэрол Джиллигэн и с помощью психоаналитической теории объектных отношений Сара Раддик привела доводы в пользу близости политики мира с материнским мышлением. Раддик воздерживается от заявления, что женщины намного миролюбивее мужчин, но она утверждает, что между материнской заботой и политикой мира существует близость. Учитывая «рациональность» войны, материнское мышление, которое проистекает из материнской практики и концентрируется на попечительском труде, выступает альтернативным идеалом здравого смысла182. В то время как эти материнские образы зачастую были весьма успешны для мотивации движений женщин за мир, многих феминистов они поставили в неудобное положение. Линн Сигэл, хотя и рассматривает движение женщин за мир как одно из самых мощных и передовых в 1980-х годах, обеспокоена идеей о присущем женщинам пацифизме и встревожена тенденцией сводить анализ милитаризма к индивидуальной психологии. Идеология существенных отличий женщин от мужчин, типичная для радикального феминизма, может побуждать последних воевать только из-за боязни выглядеть не по-мужски; причем биологический редукционизм не позволяет изменить это положение183. В контексте общества, где доминируют мужчины, ассоциация мужчин с войной, а женщин с миром также усиливает гендерную иерархию и ложные дихотомии, кото рые ведут к обесцениванию как женщин, так и мира. Ассоциирование женщин и мира с идеализмом в науке о международных отношениях, которая, как я показала, глубоко концептуализирована с гендерной точки зрения, снизило статус идеалистов в дискурсе международных отношений. Хотя движения за мир, опиравшиеся на материнские образы, могли иметь некоторый успех, они не сделали ничего, чтобы изменить существующие гендерные отношения; подобная ситуация позволяет мужчинам оставаться у власти и продолжать руководить повесткой дня мировой политики, игнорируя роль женщин в принятии внешнеполитических решений. Примером негативных последствий ассоциации женщин с миром являются рассуждения Френсиса Фукуямы о биологических причинах человеческой агрессии и ее связи с войной. По его мнению, женщины являются намного миролюбивее мужчин, и это явление во многом обусловлено биологически. Отсюда мир, управляемый женщинами, был бы намного спокойнее. Однако Фукуяма утверждает, что реализация так называемого «феминизированного» мира возможна только на Западе; в связи с тем, что территориями, находящимися за пределами Запада, будут продолжать руководить молодые агрессивные мужчины, западные представители мужского пола, способные противостоять угрозам, исходящим извне, должны сохранить свое право контроля, особенно в области международной политики184. Помимо причастности к усилению тревожного раскола между Севером и Югом, эта аргументация еще и глубоко консервативна; учитывая опасность агрессивного мира, женщины должны оставаться на своих местах и вне международной политики185. Скачок от агрессивных мужчин к агрессивным государствам тоже представляется проблематичным. Существует мало свидетельств того, что мужчины по природе своей агрессивны, а женщины — миролюбивы; по словам Белл Хукс, черные женщины, вероятно, были возмущены тем, как яростно и воинственно белые женщины поддерживали расизм186. Традиционные представления о маскулинности и феминности, которые подкрепляют войну, нуждаются в проверке на прочность: здесь нет неизбежности187. В то время как научные основания для ассоциирования женщин с миром представляются проблематичными, в США именно женщины в отличие от мужчин последовательно оказывают меньше поддержки силовым методам достижения внешнеполитических целей, и этот гендерный разрыв продолжает увеличиваться. Он был наиболее широк во время войны в Заливе в 1991 г. — хотя он и закрылся примерно тогда же, с началом активных боевых действий.188 Кроме того, анализ отношений к мирному процессу на Ближнем Востоке показал, что те, кто выступает против военного вмешательства, вероятно, находятся среди тех, кто поддерживает феминистские цели. Исследование отношений израильских, египетских, палестинских и кувейтских женщин и мужчин к арабо-израильскому конфликту выявило, что взгляды представителей мужского и женского пола не отличались друг от друга, и не было очевидно, что женщины проявляли меньше воинственности. Однако, используя данные, собранные в 1988-1994 гг., исследование обнаружило устойчивую позитивную корреляцию между отношениями к поддержке равенства женщин и поддержки дипломатии и компромисса. Поэтому авторы увидели связь между феминизмом и позитивным отношением к разрешению международного конфликта189. Этот пример поучителен тем, что уменьшение неравных гендерных иерархий может внести положительный вклад в дело мира и социальной справедливости. Более того, минуя дихотомические способы размышления о войне и мире, формулирование проблемы социального построения гендерных иерархий и развенчание мифа о мужчи- нах-защитниках, которые способствуют распространению подобных способов мышления, мы могли бы сформулировать менее гендерно зависимые и более содержательные определения безопасности. Предлагая контрапози- цию, которая отрицает как маскулинность войны, так и феминность мира, Мэри Бургьерес привела доводы в пользу необходимости построения феминистской системы безопасности на общих, лишенных гендерной окраски основах. Она предложила такой способ участия феминизма в демонтаже образов, лежащих в основе патриархата и милитаризма, и такие совместные усилия женщин и мужчин, которые бы делили между ними ответственность за изменение существующих структур. Эти усилия требуют проблемагизации таких бинарных оппозиций, как «война и мир», «реализм и идеализм», чтобы обеспечить новые пути понимания этих явлений, полезные для выработки более четкого представления о безопасности. феминистское определение «безопасности». Во время Первой мировой войны в Гааге состоялся Международный конгресс женщин, участницы которого выразили свои протесты против войны. Выступавшая на нем Джейн Аддамс говорила о необходимости формирования нового интернационализма, который заменил бы национализм, поощрявший подобную разрушительную войну. Она утверждала, что, в связи с тем что гражданское население больше не может быть защищено в ходе вооруженной борьбы, война становится устаревшим инструментом государственной политики; в результате собравшимися была принята резолюция, призывавшая прекратить войну190. После конгресса Джейн Аддамс встречалась с Вудро Вильсоном. Однако, как это часто бывает, когда женщины пишут о вопросах безопасности или предлагают политическую стратегию, президент никогда не ссылался на Аддамс, хотя между «Четырнадцатью пунктами Вильсона» и предложениями конгресса наблюдалось удивительное сходство191. Несмотря на то что Джейн клеймили истеричной женщиной, ее предложения на самом деле были схожи с планом «всеобщей безопасности» 1980 года, который определял безопасность скорее как взаимозависимое явление, чем как игру с нулевой суммой. Феминисты с подозрением относятся к государствен- ническим онтологиям, которые определяют безопасность в терминах игры с нулевой суммой, ассоциируемой с бинарными различиями между анархией и порядком; также они сознают грозящую опасность идентичностей, которые в поисках объединяющих символов, способных, в свою очередь, выступать также и источником конфликта, маскируют общественные отношения неравенства и нестабильности. Поэтому многие феминисты, подобно некоторым ученым, занимающимся критикой безопасности, определяют безопасность шире в многомерных и многоуровневых терминах — как уменьшение всех форм насилия, включая физическое, структурное и экологическое192. В связи с тем что в большинстве стран женщины имели мало отношения к структурам власти, и поскольку феминисты, говоря о перспективах, ставили безопасность человека во главу угла, бьлыная часть определений восходит скорее к личности или к общественной системе, нежели к государству и к международным отношениям. Согласно Кристине Сильвестер, безопасность является преходящей и частичной, она включает борьбу и противостояние; это скорее процесс, чем идеал, в котором женщины должны сами выступать агентами по обеспечению своей безопасности193. Важно подчеркнуть, что представительницы женского пола должны быть (и уже) вовлечены в этот процесс; ведь представления о безопасности, основанные на защите, на деле усиливают гендерные иерархии, которые, в свою очередь, ослабляют реальную безопасность женщин (и некоторых мужчин). Выступая с маргинальных позиций, феминисты чувствительны к различным путям, которыми социальные иерархии проявляют себя в обществе и в истории. Стремление к безопасности, основанной на эмансипации, включает раскрытие этих разнообразных социальных структур, понимание того, как они формируют международный порядок и как он формирует их, а так же работу над изменением природы и демонтажем этих структур. С одной стороны, сомнения в исключительной роли государств по обеспечению безопасности, а с другой — сознание сохраняющейся значимости государства как политической категории, в рамках которой безопасность одинаково определяется как ЛПР, так и учеными, вынуждают феминистов анализировать силовые и военные возможности отлично от конвенциональных исследований в области безопасности. Вместо того чтобы видеть в военном потенциале гарантию против угроз государству извне, военные зачастую прямо противопоставляются безопасности индивидов (особенно женщин) как победители в борьбе за ресурсы, как те, кто определяет идеальный тип военизированного гражданства, обычно отрицаемого женщинами194, и как законодатели своего рода социального порядка, который иногда может даже узаконить государственное насилие. Симона Шарони говорила о том, что чем больше в государствах, раздираемых конфликтом, внимание правительства поглощено национальной безопасностью, тем меньше его граждане, особенно женщины, ощущают физическую безопасность195. Государственное насилие —это проблема, заслуживающая особого внимания в некоторых странах, однако следует подчеркнуть, что многие государства, хотя официально и выступают за мир, в то же время, урезая социальные расходы, поддерживают огромные военные бюджеты; это, в свою очередь, тоже может восприниматься как форма насилия. Для построения феминистских теорий эти определения безопасности выходят за рамки централизованное™ общественных, и в особенности гендерных, отношений. Феминисты утверждают, что структурные неравенства, которые являются главными причинами отсутствия безопасности индивидов, закладываются в историческое наследство современного государства и международной системы. Подвергая сомнению реалистические грани между анар-, хией и опасностью снаружи и порядком и безопасностью внутри, феминисты делают акцент на том, что государ* ственно-центристские и структурные исследования упус* кают из виду взаимосвязь нестабильности на различных уровнях анализа. В связи с тем что в большинстве стран «семейное пространство женщин» долгое время находи# лось вне рамок закона, феминисты зачастую довольно скептично относятся к роли государств в обеспечении бв* зопасности. Несмотря на то что в национальных идеолог гиях семейные метафоры используются для описания 6et зопасного пространства или пробуждения чувства при# надлежности, семьи не всегда видятся безопасными для женщин. Во многих обществах в семействах, зачастую находившихся вне досягаемости закона, слишком часта совершалось несанкционированное насилие над женщж нами и детьми1. Поэтому насилие следует рассматривать через призму различных уровней анализа. Хотя эти npoij блемы обычно не были предметом исследований в облас! •wC 4 1. Проблема насилия в семье — глобальная. В США каждый ден? от побоев умирают 10 женщин. 74% из них подвергались побояШ после того, как разрывали отношения с партнером, пытались до* биться развода или хотели посадить мучителя за решетку. Seag^n The State of Women, p. 26. В США в 1998 году женщины становились жертвами 876340 насильственных преступлений, которые совершались близкими им партнерами. Женщины в 5 раз чаще, чем мужчины, становились жертвами. Rennison and Welchans, Intimate Part* пег Violence, p. 2. ти безопасности, феминисты начинают демонстрировать то, как эти вопросы и уровни взаимосвязаны. * * *. В этой главе я описала то, как взгляды феминистов на перспективы безопасности, отличаясь от конвенциональных исследований в этой области, проистекают из разных онтологий и эпистемологий. Полагая, что культура и идентичность стран важны для понимания поведения государств в поисках безопасности, исследования феминистов оказываются намного ближе к некоторым исследованиям в области критики безопасности, чем к основному направлению изысканий ученых. Цели размышлений феминистов о безопасности как об эмансипации также представляются намного ближе к некоторым перспективам, высказываемым этими критиками. Для того чтобы сформулировать более понятное определение безопасности, феминисты старались не замечать границ между внутренним и внешним миром, подвергая сомнению государственно-центристскую систему конвенционального анализа безопасности. Тем не менее важно помнить, что государства остаются ключевыми категориями для осмысления безопасности. Феминисты сделали акцент на том, что часто поведение государств в поисках безопасности признается законным благодаря его ассоциации с определенными типами маскулинности. Кроме того, уменьшение для стран набора допустимых или законных способов поведения может содействовать подчинению женщин и восприятию как недостоверных их мнений в деле разработки, формулирования или проведения политического курса. Утверждая, что личное не может быть отделено от политического и международного, феминисты говорили о том, что вопросы личной и международной безопасности являются связанными друг с другом. Поэтому этот вопрос заслуживает дальнейшего эмпирического исследования. Стремясь осмыслить поведение государств в поисках безопасности, феминисты, как правило, отрицали рационалистические модели. Они полагали, что содержащиеся в этих моделях притязания на универсальность и объективность представляются проблематичными, поскольку они построены на основе мужских моделей человеческого поведения. Подобный поиск универсалистских законов может упустить из виду те методы, с помощью которых гендерные иерархии проявили себя в многообразии способов выражения во временах и в культурах. Утверждая, что теория не может быть отделена от практики, феминисты провели исследования стратегического языка и дискурса в сфере внешней политики для того, чтобы увидеть, как они устанавливают, узаконивают и ограничивают определенные возможности выбора политики. Начиная с микроуровня и принимая во внимание опыт женщин, феминисты обосновывают свое понимание безопасности скорее на ситуативном знании, нежели на знании, которое лишено контекста и универсализировано. Говоря с учетом опыта тех, кто находится вне защиты со стороны национальной безопасности, феминисты оказываются восприимчивы к всевозможным способам, с помощью которых социальные структуры общества формируются по-разно- му. Стремление к безопасности включает разоблачение этих разнообразных социальных структур, понимание того, как они формируют международный порядок и как они формируются им, а также работу над изменением природы и демонтажем этих структур. Гендерные и другие социальные структуры общества имеют влияние не только на проблемы национальной безопасности, но и на работу мировой экономики и на неравное распределение экономических преимуществ, которые, в свою очередь, затрагивают человеческую безопасность. Однако эти вопросы являются уже предметом обсуждения 3-й главы.

<< | >>

↑

Источник: Тикнер, Дж. Энн.. Мировая политика с гендерных позиций. Проблемы и подходы эпохи, наступившей после «холодной войны». 2006

Еще по теме глава II. Война, мир и безопасность в гендерном измерении: