«Сцена суда» на щите Ахилла

В этом отношении чрезвычайно поучительна «сцена суда», изображенная в «Илиаде» при описании щита Ахилла и многократно бывшая предметом исследования юристов и историков. Один из фрагментов щита Ахилла изображает тяжбу двух людей относительно выкупа за убийство.

В новом русском переводе В. В. Вересаева это место читается так: лг «Множество граждан толпилось на площади, гррода. Тяжба Там меж двоих из-за пени была за убитого мужа. Клялся один пред народом, что все уже отдал другому, Тот отрицал, чтоб хоть что получил от убийцы в уплату. Оба они обратились к судье за решением дела. Криками каждый кругом своему приходил на поддержку. Вестники их успокоить старались. На тесаных камнях В круге священном сидели старейшины рядом друг с другом. В руку жезлы принимали от вестников звонкоголосых, Быстро вставали и суд свой один за другим изрекали. Два золотые пред ними таланта лежали в средине, Чтобы тому передать их, кого они правым признают» Описание этой тяжбы обычно приводилось в буржуазной литературе, как бесспорное доказательство существования суда и процесса в современном смысле слова еще в гомеровском обществе. Но, надо сказать, что само по себе это описание настолько неполно и (как признают специалисты — филологи) неотчетливо по употребленным в нем терминам, что допускает самые разнообразные толкования. Действительно, в огромной литературе, в курсах, монографиях и отдельных статьях, посвященных «щиту Ахилла», высказываются различные суждения и о предмете тяжбы, и о «судьях», и о назначении лежащего перед ними золота, и о роли «пособников» тяжущихся. Господствовавшее раньше и разделяемое многими и ныне мнение о предмете тяжбы отражено и в обоих русских переводах «Илиады» Гнедича и Вересаева. Один из тяжущихся утверждает, что он уплатил выкуп за убийство, другой отрицает получение выкупа; следовательно суд и должен решать вопрос о том, была ли уплачена сумма выкупа 60.

Согласно более новому толкованию, один предлагает уплатить выкуп за совершенное убийство, другой же отказывается от принятия выкупа, очевидно, стоя на позиции старых воззрений, требующих мести — «кровь за кровь»; таким образом, суд должен был решить вопрос о допустимости или недопустимости принятия предлагаемого выкупа 61. Наконец, третий взгляд был высказан G. Glotz. Сцена суда, по его мнению, не может разыгрываться между убийцей, предлагающим выкуп, и родичем убитого, отказывающимся принять вьгкуп. При господстве обычая родовой кровяной мести убийце в случае отказа офигенного рода принять выкуп остается один выход для спасений своей жизни — немедленно и навсегда покинуть отчизну. Ни о каком «посредничестве» сверху не может быть и речи: государственной власти еще нет62. Но, по мнению G. Glotz, неточно и первое воззрение: спор об одной реальности уплаты, исходом которого могло быть только принуждение к уплате недоданного, никак не обосновывает несомненного драматизма гомеровской сцены. Далее, G. Glotz обращает внимание на то, что в разбираемом отрывке поэмы — не авторское повествование о суде, как определенном событии, а описание произведения искусства. То, что описано в этом отрывке словами, должно быть наглядно изображено резцом художника. А это возможно только при определенности жестов и выражения лиц участников тяжбы: один предлагает выкуп, другой отклоняет его принятие По этим соображениям G. Glotz выдвигает среднюю точку зрения. Соглашение об уплате выкупа уже состоялось, но, по мнению потерпевшей стороны, нарушено обидчиком; тот же считает, что он выполнил условия соглашения. От «суда», к которому они обратились, зависит либо «оправдать» обидчика, признав, что он выполнил условие; либо «осудить» его, то есть передать в руки мстителя 63. Мне кажется, что весь этот спор не имеет большого значения. Гомеровские поэмы не являются историческим источником в прямом смысле слова, потому что ни вопрос о времени их создания, ни вопрос об «основном ядре» и поздпейших напластованиях еще не решен наукой с достаточной определенностью 64.

Во всяком случае можно считать бесспорным, что нередко автор поэмы переносил в отдаленное прошлое — в "героическую эпоху — такие отношения, которые происходили в его время, или же, во всяком случае, являлись более молодыми по сравнению с рисуемой им эпохой. Для историка права не так важен вопрос о том, каковы детали той тяжбы, которая изображена на щите Ахилла, и имеет ли она, — если применять, конечно условно, современные термины, — гражданско-правовой или уголовно-правовой характер. Следует, впрочем, думать, исходя т ряда других мест гомеровских поэм, что так называемому «суду» должно было предшествовать соглашение сторон об уплате выкупа, и поэтому теория «предложения выкупа и отказа от него» является мало убедительной. Гораздо интереснее для нас установить, кто судил и как судил, для того, чтобы решить, можно ли применять в этом случае обычные правовые термины — суд и процесс. Буржуазная традиция приписывает в рассматриваемом отрывке судебную власть царю, то есть басилею. Допускается нередко, что он держит совет со «старейшинами» — аристократами. Но если учесть известные нам общие данные о значении обычая при родовом строе и то, что классовое расслоение общества было еще в начальной стадии, то мы должны прийти к другому толкованию'смысла происходящего «на суде» и поставить на свои места и «старейшин», и «кричащий народ», и выпавшего из перевода Гне#Ыа «специалиста» (в переводе Вересаева он назван судьей). С. Л. Лурье высказывает следующие соображения по поводу «суда» на щите Ахилла. Старцы, «изрекающие свой суд», на самом деле лишь судят и рядят, то есть высказывают свои мне- йия, но вовсе не решают дело. Действительно, и в надписи, содержащей старинное законодательство Драконта, слово «судить» (диказейн) имеет еще этот старинный смысл, но ему противопоставляется выражение «выносить приговор» (диагнонай). Право, обозначаемое термином «диагнонай», в гомеровской сцене принадлежит, несомненно, упомянутому здесь судье — специалисту «доке» («гистору»). И все же тяжущиеся обращаются к «народу», окружающему старцев и специалиста.

Очевидно, что гистор должен найти такое решение, которое удовлетворяло бы интересам аристократии, но в то же время не слишком уклонялось от того, что представляется «подобающим», «приличным» всему собранию. Так, по мнению автора, распределяются роли в этой сцене 65. Однако сопоставление описания «суда» на щите Ахилла с другим местом «Илиады», также говорящем о «суде», позволяет, кажется, прийти к несколько иному выводу. Это место поэмы, в котором Девкалид говорит Аяксу: «Ну-ка, давай об заклад иль котел иль треножник побьемся Выберем оба судьей Агамемнона, сына Атрея»66. Тут характерны два момента. Тяжущиеся выбирают «судью». Значит, перед нами — третейский судья, посредник67. С другой стороны, в качестве посредника избирается баси- лей, — родоплеменной старейшина, что подтверждает наличие складывающегося обычая. Но в подобных случаях и обращение к посреднику зависело от воли тяжущихся, и решение этого посредника было для них необязательным. Они могли решить свой спор и иным методом — родовой местью. Таким образом, надо прийти к выводу, что слово «суд» не может быть понимаемо применительно к сцене щита Ахилла в его теперешнем юридическом значении. Но в то же самое время тут, в распадающемся на классы гомеровском обществе, уже имеются «зачатки суда», как и зачатки будущего государственного аппарата. Именно к такого рода «зачаткам суда», служащего интересам аристократии, относится мимоходом делаемое автором «Илиады» горькое замечание о «нечестивцах, которые вызывают гнев богов»; Гомер приписывает страшную силу осенних бурь гневу Зевса на судей, унижающих суд своими несправедливыми приговорами: «...как быстрые воды с небес проливает Зевс раздраженный, когда на преступных людей негодует, кои на сонмах насильственно суд совершают неправый, правду гонят, божьей кары отнюдь не страшатся...»68. Эти строки, несомненно, отражают деятельность аристократов — первоначальных захватчиков судебной и административной власти, навязывающих свою волю подпадающим под их власть сородичам.

И гомеровский эпос и другие, дошедшие до нас литературные произведения и сохранившиеся отрывки греческих историков показывают, что одним из первых шагов захватывающего политическую власть класса было создание своего суда. Живший около 800 года до н. э. беотийский поэт Гесиод неоднократно говорит о правящей знати, о басилеях, выступающих в роли судей. Он рисует их подкупными, выносящими «кривые решения», называет «дарофагами», то есть пожирателями даров. Вспоминая об ушедшем «золотом веке», Гесиод 'обличает беззаконную власть сильных, нарушающую божеское право (иначе — родовой обычай). «Правды же путь неизменен, куда бы ее не старались Неправосудьем своим своротить дароядные люди. С плачем рослед им обходит она города и жилища, Мраком туманйым одевшись, и беды на тех посылает Кто ее гонит и суд над людьми сотворяет неправый» '. Бессилие неимущих в борьбе с зажиточной верхушкой, недовольство и угрозы угнетаемых новыми порядками, когда деньги становятся решающей силой, — прекрасно отражены в басне Гесиода: «Басню теперь расскажу я царям, как они не разумны. Вот что однажды сказал соловью пестрогласному ястреб, Когти вонзивши в него и неся его в тучах высоких. Жалко пищал соловей, пронзенный кривыми когтями, Тот же властительно с речью такою к нему обратился, «Что ты несчастный пищишь? Ведь намного тебя я сильное, «Как ты не пой, а тебя унесу я куда мне угодно. «И пообедать могу я тобой и пустить на свободу. «Разума тот не имеет, кто меряться хочет с сильнейшим,— «Не победит он его — к униженью лишь горе прибавит!»69. Одновременно с узурпацией аристократами политических и карательных функций народного собрания происходит и обособление профессии судьи. Об этом говорит одно место из «Одиссеи» — неожиданная прозаическая вставка среди картин страшного морского приключения; Одиссей, чтобы не погибнуть в водовороте, хватается за ветви смоковницы, растущей над пучиной, и висит над нею до тех пор, пока не выплывают из бездны обломки его корабля, а это, по его рассказу, было поздно «...когда на собраньи судья, разрешивший уж много тяжеб меж граждан, встает, чтоб отправиться ужинать в дом свой»70. Выражения здесь очень характерны: судебных дел, видимо, много, судья каждый день исполняет свою должность, его занятия превращаются в профессию. «Кривые решения», на которые жалуется Гесиод, в первую очередь закрепляли неравенство между богатыми и бедными, и способствовали закабалению последних.

<< | >>

↑

Источник: Чельцов-Бебутов М.А. Курс советского уголовнопроцессуального права. Очерки по истории суда и уголовного процесса в рабовладельческих, феодальных и буржуазных государствах. 1957

Еще по теме «Сцена суда» на щите Ахилла: