Как возможна критика ложного мифа?

Миф растворен в стихии повседневной жизни, но иногда он сбрасывает с себя маски рациональности и пытается говорить на своем собственном языке, и тогда в средствах массовой инфор - мации появляются сообщения о «трансперсональной психологии» и «реинкарнации», о «биоэнергетике» и «астральных телах».

Так, например, профессор-невропатолог на страницах какого-нибудь популярного журнала может заявить, что дух вполне может существовать вне тела и все воспринимать, понимать, помнить и оценивать. Или газеты пишут, что роспись частного кафе была уничтожена по рекомендации «экстрасенса», который пришел к выводу, что она отрицательно воздействует на окружающих и грозит большими бедствиями его хозяину. Или в каталоге услуг медицинской фирмы можно прочитать о лечении от «сглаза», «наговоров» и т.д. Список примеров может быть продолжен, но и приведенные факты позволяют утверждать, что, несмотря на бурный рост научного знания и информационных технологий, сфера иррационального, эксплуатируемая ложным мифом, оказалась особенно живучей и стремительно расширяющей свои границы. Критика ложного мифа как и предрассудка является герменевтической проблемой. Понятие «временного отстояния» позволяет решить собственно критический вопрос герменевтики: как отделить истинные предрассудки от ложных. Мы, непосредственно находящиеся в данной ситуации, лишены такой возможности в целях критики прибегнуть к временной дистанции. Узурпацию иррациональным сферы повседневной жизни проясняют следующие обстоятельства. Первое касается изменения места науки и научного знания в современном обществе. Традиционно в науке видят хранителя, продолжателя и защитника рациональности. Огромная эффективность результатов научного познания могла бы послужить наглядным опровержением всех других конкурирующих представлений о человеке и мире. Однако, несмотря на свой мощный методологический инструментарий, наука оказывается мировоззренчески нейтральной, неспособной дать ценностную ориентацию в мире.

Еще в начале века, охваченного культом научного знания, Макс Вебер писал, что смысл мироздания не раскрывается исследованием, каким бы совершенным оно ни было, что мы сами призваны создать этот смысл, что «мировоззрения» никогда не могут быть продуктом развивающегося опытного знания14. Наука как часть прогрессирующей культуры предлагает нам технические средства для овладения жизнью, вовлекая человека в бесконечную погоню за новыми идеями, знаниями и изобретениями . Она путем расчета предоставляет человеку все более уси - ливающиеся средства овладения и господства над всеми вещами. Второе обстоятельство, которое следует учесть в данной ситуа- ции, касается изменения положения философии, которая, в отличие от науки, пыталась всегда решать вопросы, связанные с поис- ком смысла жизни. Становление новоевропейской парадигмы философского знания происходило одновременно с утверждением научной методологии и экспериментального знания (не случайно первые философы Декарт, Лейбниц были одновременно крупными учеными). Наука поставила перед философией задачу поиска смысла в мире, исходя из рациональной практики обоснования. Поиск ценностных оснований в мире должен опираться не на наличие космического или мирового разума, а на калькулирующую деятельность самосознающего субъекта. Если наука в своей повседневной практике постоянно реализовывала рационально формулируемые методические правила, то философии отводилась функция «хранительницы рациональности» (Хабермас), именно ей предостав лялось последнее слово в обосновании рациональной картины мира. Сама наука не могла обосновать те феноменальные успехи, которых она добивалась в деле познания внешнего мира. Задачу такого обоснования взяла на себя философия, используя для этого принцип рациональности. Функция хранительницы рациональности философии давалась отнюдь не просто. Достаточно вспомнить, что Декарту в целях доказательства существования внешнего мира пришлось восстановить существование Бога. Право вещи существовать перешло из божественной юрисдикции в человеческую.

Истинным бытием стала обладать вещь мыслящая, поскольку ее бытие обосновано естественным светом разума. Поэтому образцом подлинного бытия стали математические истины, которые независимо от состояния человеческого сознания, спит оно или бодрствует, обладают постоянной истинностью. В процессе развития новоевропейской философии рационализм принимал различные формы: идет ли речь о Канте, Фихте или Гегеле, он трансформировался от материального рационализма к формальному. Однако здесь не место детально анализировать особенности новоевропейского рационализма, его статику и динамику.. По мнению Хабермаса, философии Нового времени была свойственна функция хранителя рациональности и высшей судебной инстанции по отношению не только к наукам, но и ко всей культуре в целом. Опираясь на формальные критерии, философия проводила и узаконивала границы внутри различных культурных сфер: в науке, технике, праве, морали и искусстве. В XX веке философия стала подвергаться острой критике за свою роль высшего судии, было поставлено под сомнение ее значение в деле обоснования всей культуры в целом (в этом была усмотрена воля к господству). Прагматической и герменевтической философией было поставлено под сомнение право философского мышления на обоснование и самообоснование. Место обособленного субъекта, располагающего определенными методологическими правилами, заняла повседневная практика, реализующаяся в повседневной коммуникации. Самосознающего субъекта, хранителя рациональности, в современной философ ской практике вытеснили понятия здравого смысла, которые «берут на себя совершенно иную понятийно-стратегическую роль, чем та, которая досталась саморефлексии и философии сознания»15 . Все это создало благоприятные условия для распространения иррационалистических концепций, поскольку требовать от понятий здравого смысла функции судьи, испытывающего то или иное положение на рациональность, не представляется возможным. Ведь именно в практике повседневной коммуникации возникают и развиваются современные мифы, поскольку именно здравый смысл, согласно идеологии просвещения, является доступной жертвой разного рода предрассудков, сплетен, мифологем.

Можно согласиться с общей оценкой Хабермасом ситуации, сложившейся в современном философском знании, однако герменевтика пытается разрабатывать свои методы отделения ложных предрассудков от истинных. Происходящий в современной философии отказ от ее функции высшего судии в делах культуры и в делах науки ставит одновременно под вопрос ее уместность в качестве «хранителя рациональности». Такая ситуация в современном философском знании делает еще более острой проблему критики ложного мифа. Перед рефлектирующим мышлением встает задача: где искать опору и средство для опровержения претензий мифических, навязанных посредством массовой коммуникации картин мира. И хотя Хабермас считает, что практика повседневной коммуникации ориентирована на общезначимость взаимопонимания, что притязания на общезначимость выводят коммуникативные процессы к поиску условий безусловного, что философия продолжает настаивать на своей роли хранительницы рационального, все это, однако, не дает возможности философии выступить в полной мере против распространяющегося господства иррационального. Такое ослабление позиции философии внутри европейской культуры в качестве «хранителя рациональности» совпало с глубоким идеологическим кризисом, происходящим в посткомму- нистических обществах. Кризис коммунистической идеологии развеял «чары разбухающего до социальной тотальности инструментального разума» (Адорно). Опыт советского социализма - это опыт построения организации социальной жизни на рациональных началах. Плановое ведение хозяйства должно было продемонстрировать преимущество рационального планирующего мышления перед неупорядоченностью иных форм социальной жизни. Рациональное в ипостаси «инструментального разума» выражало себя языком планов, перспектив, резолюций, постановлений и распоряжений. Воплощением рационального в сфере властных отношений был жесткий централизм, который в лице главного директивного органа «политбюро» представлял коллективный источник рационального, наподобие космического разума, пронизывающего мир своими эманациями.

Институциализация рационального в коммунистическом обществе проявлялась не только в определенной норме поведения, мышления, управления и т.д. Оно было императивом, предъявляемым ко всем сферам социальной жизни и обладающим правом корректировать, направлять, отвергать или подчинять то, что пыталось вырваться из под его тотального воздействия. Однако сами рациональные принципы социальной жизни поддерживались отнюдь не рациональными средствами. Рациональному обоснованию мира, получившему импульс от идеологии Нового времени с ее лозунгом «все подвергай сомнению», запрещалось сомневаться в рациональной правильности предельных оснований рационального, воплощенных в наборе постулатов, извлеченных из трудов основоположников марксизма. Сокрушающий удар рациональные формы организации общественной жизни получили тогда, когда планирующая экономика была признана неэффективной, не способной обеспечить экономического процветания. В посткоммунистических странах с новой силой ожила оппозиция: плановое хозяйство или laisser- faiere. Идея рыночного хозяйства предполагает независимого, автономного субъекта, ищущего собственную пользу и свободно выбирающего выгодный способ приложения своих сил. В итоге социальная целесообразность самостоятельно действующих хозяйственных субъектов возникает как результат, а не предпосылка их деятельности. Вольно или невольно утверждение рыночных механизмов в посгтоталитарных странах несло в себе в значи тельной степени возврат к социальному хаосу, забвению, отвержению принципов рационально регулируемого общества, управляемого посредством жесткой централизации. Высвобождение стихии свободного предпринимательства, свержение господства тоталитарного разума создали благоприятную почву для свободного передвижения мифологических концептов, не подвергаемых запрету со стороны официальной идеологии. В результате сложилась парадоксальная ситуация: в западном обществе философия лишилась функции «хранительницы рациональности», а в посткоммунистических странах разрушились сами социальные основы рациональной жизни.

Перед проникновением иррационального снят заслон в виде установок господствующей идеологии, ложный миф становится нормой повседневной жизни. Литература 1 ВеберМ. Избранные произведения. - М.: Прогресс, 1990. - С. 404. 2 Там же. - С. 380. 3 Там же. - С. 360. 4 Щюц А. Формирование понятия и теории в общественных науках // Американская социологическая мысль. - М.: Изд-во МГУ, 1994. - С. 491. 5 ВеберМ. Избранные произведения. - С. 461. 6 SchutzA. The Phenomenology of the Social World. - L.: North University Press, 1980. - P 6. 7 Ibid. - P 26. 8 Ibid. - P 28. 9 Ibid. - P 12. 10 Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Избранные произведения. - С. 105. 11 ГадамерХ.-Г. Истина и метод. - С. 297. 12 Schutz A. The Phenomenology of the Social World. - P. 34. 13 Гадамер Х.Г. Истина и метод. - С. 329. 14 ВеберМ. «Объективность» социально-научного и социально-политического познания // Вебер М. Избранные произведения. - С. 353. 15 Хабермас Ю. Философия как места блюститель и интерпретатор // Новый Круг. - 1993. - №3. - С. 136.

<< | >>

↑

Источник: Бурлачук В.. Символ и власть: Роль символических структур в построении картины социального мира. — К.: Институт социологии НАН Украины. — 266 с.. 2002

Еще по теме Как возможна критика ложного мифа?: